Как Молотов вернул папу на праздник

Тучи, насколько я знаю, не сгущались. Неприятная история один раз была. Папа ещё жил в Ленинграде. И он был приглашён на правительственный концерт, по-моему, это к седьмому ноября в Большом театре. Там вообще такой случай, почему папа довольно быстро уехал с концерта. Кроме того, что была вечерняя, поезд у него. Ему сказали, что он со своей песенкой Максима будет выступать сразу после Козловского. На что он сказал: «Нельзя же так подставлять». Ну, Козловский с голосом, и он со своим. При том, что вообще-то у папы был очень хороший голос. Он же пел в церковном хоре, и на него даже ходили слушать. Но во время голосовой мутации, при том что у него был абсолютный слух, он продолжал петь в хоре, и голос сломался. Поэтому он стал очень слабенький, так скажем. И при таком голосе, при том, что микрофонов особенно не было, гитарка и голосок – после Козловского. Он сказал, что был, мягко говоря, в шоке. Где-то к середине песни он вообще стал различать, что там есть народ какой-то. Увидел правительственную ложу, там все были. И после, не дождавшись ни окончания концерта, ничего, он полетел на Ленинградский вокзал. А тогда Ленинградский вокзал, эту Красную Стрелу, провожали как гуляние. Одевались в красивые платья, ходили, как на прогулку. И вдруг он приехал раньше, положил вещи в вагон и отошёл. И вдруг говорит: «Какая-то странная непонятность, тишина, не тишина. Но как-то всё начинало смолкать. Вот был такой шум…». И увидели, что от конца вагона идут люди в кожанках. И вот они подходят – и всё тише, тише, тише. Ну, как-то все подсобрались, и уж не до смеха было. И ближе, где-то за вагон до того вагона, где был папа, он услышал, что его спрашивают. Первый момент он решил бежать, а потом подумал – куда бежать-то? Смешно. И когда они уже подошли к этому вагону, он просто вышел, говорит: «Я». Говорят: «Будьте любезны с нами». Он говорит, что была такая глупая попытка: «У меня там вещи». – «Ничего, привезут». Его посадили в машину, задёрнули шторочки, всё. Он пытался вспомнить грехи. Потом понял, что расскажут, наверное. Ну, по дальности поездки понял, что Лубянку проехали. Лефортово, я не знаю, насколько оно было тогда популярно. Это сейчас оно как-то более в чести. И машина остановилась, вышли. Такой глухой большой забор. Зашли за забор. Тоже здание не в огнях. И к моменту того, как он подходил к двери, раскрылась дверь, и оттуда музыка, песни, всё. И ему говорят: «Что, родственник, хотел уехать? Нет уж, давайте с нами погуляйте». Ну, вот через два дня, когда вернулся в Ленинград, был момент, когда с ним не очень хотели общаться. Потому что слишком рано как-то для хорошего выхода из этих стен. Ну, наверное, кого-нибудь там, может быть, да, стукач. Но потом всё, слава богу, нормализовалось.