Друг нашей семьи Виктор Викторович Конецкий

И ещё интереснейшая глава, я бы сказала, жизни Бориса Ивановича – это встреча с Виктором Викторовичем Конецким. На самом деле, получилось так, что я этого писателя узнала даже раньше, чем Борис Иванович. Мой папа, который тоже был чтецом, большим любителем литературы, ночами отмечался в подписных изданиях – у нас были почти все собрания сочинений. И как-то раз, когда государство кликнуло клич: «Сдавайте макулатуру, мы будем вам продавать книги», папа сдал сколько-то газет, он собирал их специально для этого, и ему дали такую голубенькую книжечку Конецкого. «Повесть», по-моему, она называлась. Я прочитала – мне безумно понравилась. Потом её читали все в нашей семье по очереди, причём она была уже истрёпанной. И как-то, я даже не знаю, откуда Борис Иванович узнал телефон Виктора Викторовича, он ему позвонил, и Виктор Викторович пришёл к нам в гости. Он пришёл к нам в гости, они сидели, выпивали, я им стол на кухне организовала. Рассуждали. Виктор Викторович долго говорил, что он музыкально не способен, он вообще ничего не понимает в музыке. Боря говорит: «Да, да». В общем, не поверил. И стал, видимо, спрашивать: «А что ты сейчас пишешь?» Боря сказал, что он написал «Завещание» на стихи Заболоцкого для арфы с сопрано и органа. Он говорит: «Вот что надо писать». А там где-то валялся учебник для 6-го класса литературы. Он открыл его и просто вырвал лермонтовское «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть». «Вот надо что писать». Борис Иванович сразу заинтересовался. То ли он решил – пару к тому «Завещанию», трудно сказать. Но, во всяком случае, он сразу написал совершенно гениальный романс, я это всегда называла, тоже для сопрано, арфы и флейты. И буквально через некоторое время была уже премьера в Союзе композиторов. Виктор Викторович был позван. Перед концертом он в проходе стоит и говорит… А я просто настраивала арфу, совсем рядом, и случайно услышала этот разговор. Он говорит: «Ну, что ты написал? Там такая рана с два кулака, а у тебя – сопрано, флейта, арфа». Мы начали концерт. В первом отделении мы исполняли этот романс. После окончания концерта Виктор Викторович подошёл к нам с Борей, посмотрел и говорит: «В десятку». Он даже ничего не мог сказать – он ушёл сразу же. У него было настолько сильное впечатление от этого романса Бориса. «Завещание» там было. Нет, это называется «Брату». Потом мы стали очень дружить. И как-то друг Виктора Викторовича привёз его к нам на дачу. Это было в день похорон Алексея Ивановича Пантелеева. На этих похоронах они все были. Приехали. Тогда ещё у нас вся семья была, и мой папа был жив. Виктор Викторович буквально за столом – полчаса, наверное, прошло – говорит: «Ну, что, я всё понял у вас. Ты – барин, это – боцман», – на моего папу, потому что папа всё хозяйство держал в руках. Он говорит: «Ну а что, Ирочка-то с Марией Васильевной? Это крепостные крестьянки». Все очень смеялись. У него был такой взгляд. Он смотрел – не глаза, а какие-то буравчики. Такое впечатление, что он видит все мысли, все чувства – всё, что у тебя внутри. Как-то уже обед, мама накрыла столы, всё прочее. Меня ждут. Я на втором этаже. Боря говорит: «Да где Ира-то, в конце концов?» Викторович: «Она, наверное, думает, чтоб я не увидел её мыслей». С тех пор, если я была на втором этаже – значит, это я думаю. Потом как-то он увидел… А у нас на участке, я не знаю, ещё, наверное, с XIX века, потому что дом построен в 1827 году, как Боря говорил, в год смерти Бетховена. Дом построен в 27-м году. И у нас какие-то растения росли сами, мы их не сажали. В том числе мак, оказывается. Виктор Викторович увидел, глазами художника. Мы-то не знали – растёт и растёт, какие-то цветочки в сере... «Кто тут мак-то разводит?» У нас были ещё очень красивые красные цветочки, тоже древние, какие-то гвоздики. Они во всей деревне у всех росли, больше я их нигде не видела. Они ему страшно понравились, потому что были настолько алого, красного цвета. Он говорит: «Вот это цвет. Вот это краска». Он нарисовал какие-то картинки. Он вообще очень хороший художник был. Акварели его бывают на выставках, и они даже в каких-то музеях есть, просто я не очень точно знаю. Хотел мне подарить. Потом сказал: «Нет», – должен доработать. Так и не подарил. На самом деле, дни все были одинаковые. Мы просыпались, завтракали, потом они работали. Боря свою комнату ему отдал на втором этаже. Боря сидел за роялем, а Виктор Викторович наверху работал. Потом мы обедали. Я занималась сельским хозяйством, или сыном, или и тем и другим вместе, а они шли гулять. Боря решил тогда расхаживать, потому что у Виктора Викторовича с ногами были какие-то проблемы, а Боря считал, что движение всё излечивает. И они ходили. У нас там, в Гатчинском районе, огромные поля – исконно русская природа. Эти поля… я не знаю, какой-то закон, наверное, перспективы есть, и художники, наверное, его знают. Меня всегда потрясало: я иду, вижу, допустим, три поля. Прохожу полкилометра – вижу уже шесть полей, и совершенно других. Такое впечатление, что я их вообще никогда не видела. Они пошли довольно на дальние поля. Виктору Викторовичу, надо сказать, очень нравились эти прогулки. Он уже, видимо, устал. Он говорит: «Слушай, Боря, я капитан дальнего плавания. Я не знаю, в какой стороне дом». А Боря говорит: «Не волнуйся, я знаю, я доведу». Эта сценка так и видится. Потом Боря её рассказывал и даже описывал. У него есть очерк, посвящённый Виктору Викторовичу Конецкому. Это, конечно, были совершенно незабываемые дни. Чуть меньше недели, дней шесть он у нас пожил. Есть фотографии с ним. И, конечно, Боря говорил, что эти прогулки, когда они говорили о литературе… да обо всём они говорили. О мироустройстве, разбирали. У нас все книги Конецкого с дарственными надписями. А те, которые Таня, его жена, издала после его смерти, с её дарственной подписью. А первое, что при знакомстве сделал Боря – голубенькую книжечку он дал Виктору и говорит: «Подпиши, пожалуйста. Ты видишь, извини, её зачитали так, что она уже скоро развалится». Виктор Викторович был так этим тронут и подписал эту книжку, конечно же, нам. И она у нас тоже – как реликвия.