История жизни Вадима Васильевича Шверубовича

Я понимал, сколько ему, всё-таки воспитанному в той, ну, потрясающей атмосфере раннего Художественного театра дореволюционного, и в тех условиях материальных, в доме, который они снимали, там было, по-моему, около 12-ти комнат, у него был свой спортивный зал. Так жили дети ведущих актёров перед революцией. А потом гражданская война, нищета, и отступление по России, участие в Белой гвардии, Белой армии, описанной им, вместе с качаловской группой, путешествовавшей по Европе. Там и трудные, и лёгкие, весёлые, и грустнейшие будни того времени. Возвращение в Москву, поездка с Художественным театром, потом уже по Европе и Америке. Потом 20-е – 30-е годы, а потом в 41-м году он опять добровольцем пошёл уже в 40 лет. Вот он, действительно, по природе своей доброволец. Это воспитание, конечно, Художественного театра и, может быть, там Сулержицкого, но, может быть, это и толстовство, которое вошло в него. Вообще, так сказать, традиции русской литературы. И всё-таки генетически. Дед его – православный священник, поэтому тут в совокупности всего. Он после революции вместе с так называемой качаловской группой, это так, очень малоизвестная история, только специалистам, ну, и тем, кто читал книгу его воспоминаний. Они, понимая, что в 1918-м – 1919-м году есть в стране просто нечего, они поехали с гастролями в те места, которые ещё были под большевиками, просто более сытные, скажем так. А туда пришла добровольческая армия Деникина, они оказались отрезаны от Москвы и как бы, во-первых, вместе с деникинцами потом отступали всё южнее и южнее, вплоть до Тифлиса, как тогда назывался Тбилиси. И Вадим Васильевич, тогда Дима, значит, сначала пошёл добровольцем в Белую армию, потом уже вместе с отцом, он постепенно становился, выполнял те функции, и помощника режиссёра, и… (труппа-то маленькая была, и состав команд был маленький, все друг другу помогали) в качестве, так сказать, работника постановочной части. А затем возвращение в Москву в 1922-м году. И через несколько месяцев вместе с Художественным театром, уже большая часть Художественного театра поехала на гастроли в Европу и в Соединённые Штаты Америки. С 1922-го по 1924-й год, в августе, по-моему, 1924-го года Художественный театр вернулся сюда. И Вадим Васильевич не сразу пошёл на работу в Художественный театр, он вообще в этом смысле старался быть, так сказать, по возможности, не быть ни маменькиным, ни папенькиным сынком. Поэтому не попытался стать актёром. Даже есть такой его устный рассказ, как Станиславский, привлекал Качалова к работе в первой студии Художественного театра. Вот как-то Дима видит, Василий Иванович там одевает шляпу, идёт ка-… «Ты куда идёшь?» - «А я вот иду преподавать вот». – «А ты преподаёшь, ты что, сам, сам всё умеешь?» Василий Иванович задумался, смутился, снял шляпу и больше к педагогике и вообще к режиссуре не обращался. Вот. И он не очень хотел, чтобы, так сказать, быть вот так в Художественном театре, где, конечно, какие-то, естественно, ну, некоторые привилегии у него, конечно бы, были. Он дружил, он одно время работал в Художественном театре, дружил схудожником и режиссером Николаем Павловичем Акимовым. Есть рисунки Акимова с Вадима Васильевича. Затем вернулся в Москву, но тоже он, скажем, работал в студии Малого театра, была такая студия у Малого театра. И начиная уже с 30-х годов, он стал работником постановочной части Художественного театра. У него был старший, так сказать, друг и руководитель такой, Гремиславский Иван Яковлевич. А потом, после его кончины, он возглавил их постановочный факультет школы-студии и постановочную часть в Художественном театре. Но начинается Отечественная война 1941-го года. Но даже до этого, когда началась война в Испании, он хотел туда отправиться. При том, что блестяще знал (насчёт испанского не знаю), но он великолепно знал французский и английский, и немецкий знал, во время войны, конечно, итальянский, узнал, поскольку именно в Италии партизанил, что называется. А когда начался разговор об Испании, то ему даже сказали: «Даже не думайте об этом». Ну, понятно, туда всё-таки ехали люди специально, что называется, обученные. Кроме того, наверно, вспомнили его белогвардейское прошлое, и где, так сказать, гарантия, что он просто не хочет таким образом эмигрировать. Но просто это тоже очень показательно, как и то, что в 1941-м году, в воспоминаниях об этом пишет, как мхатовцы многие говорили: «Да, надо идти на фронт» и так далее. На следующий день Вадим Васильевич пошёл там с вещами, и их подразделение проходило мимо мхатовских домов на Тверской, и оттуда махали руками те, кто вчера ещё говорил о том, как нужно идти добровольцами на фронт. Ну, вот он пошёл летом 1941-го года, под Смоленском, там, в Смоленской губернии, был немцами взят в плен, и начались-то вот эти 4 года испытаний, которые, наверное, подсократили его жизнь. Хотя, с другой стороны, вот он не дожил двух, по-моему, месяцев до восьмидесяти лет. Так что это просто очень мощный и сильный организм у него был. Он, да как сказать? Ну, видел его летом на даче и так далее в самом начале его болезни. Даже в свои 73 года тогда он физически выглядел лет на 60. Потом болезнь его скрючила. И поэтому он сумел физически вынести эти 4 года плена. Это голод, это плен, когда их просто не кормили. У него там потрясающие тоже есть воспоминания - места, которые на меня всегда очень сильно впечатление производят. Как, ну, просто ничем немцы не кормят пленных, и каждый день кто-то умирает рядом с тобой. Ну, пытаются какие-то там корни, что-то есть, но, все, все слабеют, каждый день умирают там и так далее. И, в конце концов, а он был очень чистоплотный и очень опрятный человек, он замечательно носил костюм, замечательно носил там смокинг, фрак и так далее, и так далее. Ну, я его застал, когда ему это уже не нужно было делать, и не до этого было. Но, но, тем не менее. Как вам сказать? Он не захотел предстать перед Всевышним вот таким, таким вот, ползающим, каким-то, не знаю, существом, такой ящерицей. Что он может сделать? Он не может помыться, он не может встать. Он нашёл стёклышко и этим стёклышком стал бриться, соскребать щетину, потому что он заросший так, абсолютно животное, да? И немец, часовой увидел эту картину, он просто позвал офицера на это посмотреть. И офицер тоже обалдел. Он тогда его вытащил, поднял и присоединил к той части, которая занималась тяжеленным физическим трудом, допустим, разгружали вагоны, но их кормили. И вот я подумал, что вот это стёклышко, и не всякий человек подумает о том в такой ситуации, в каком виде ты предстанешь перед Всевышним. Тут дело не в том, что ты, так сказать, превратишься в лондонского денди, отнюдь нет. Но это твое движение, которое ты должен сделать не вниз, а вверх. А думаю, что оно было ему зачтено. Он бежал из плена, причём (а по мере отступления немецкой армии, они отступали в Европу) он оказался в Италии. Мы даже с женой приезжали там в тот городишко, там уже так где-то в предгорьях Альп, где он, где ему удалось бежать. И он сумел там собрать партизанский отряд в Италии и повоевать ещё с немцами в 1944-м и 1945-м году. Ему удалось пройти этот тяжеленный путь, но вернуться домой. Вернуться к своей жене, с которой он и расписался, по-моему, в первые дни войны, с балериной Большого театра, потом балетмейстером-репетитором Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко Еленой Дмитраш. А через какое-то время, к сожалению, через год после смерти Качалова, родилась моя жена, его дочка Маша. Ну, вот, к сожалению, это Василий Иванович буквально года не дожил до её рождения.