Как отстраняли Хрущёва от власти

Создалась обстановка уже нетерпимая. Перед самым отъездом в отпуск Хрущёв передал записку о новой реорганизации сельского хозяйства – управление сельским хозяйством, создать главки по свиньям, по коровам, по птице, по овцам. Ну, ещё какие-то, не помню. Это уже вызвало просто возмущение у всех. Сколько же можно перестраивать вместо того, чтобы заниматься делом и поднимать сельское хозяйство. А ведь в чём трагедия – трагедия была, да и к Брежневу это относится, – то, что мы социальной-то сфере не уделяли внимание на селе: строительство жилья там, клубов и так далее. Поэтому отток идёт оттуда людей и, прежде всего, молодёжи. Тогда Брежнев и Подгорный начали беседовать с членами Президиума. То, что я знаю: беседовали с Сусловым в самую последнюю очередь, потому что Суслову не доверяли. Ну и нельзя ему доверять, Суслову. Где-то Медведев написал, что Мазуров, я написали записку, да, и Суслов – втроём написали записку в ЦК, что мы не согласны с Брежневым вот в том-то, в том-то, в том-то и в том-то. Чтобы я с Сусловым подписывал записку – упаси бог. Я с ним за руку не видался. Беседовали они со мной – Брежнев, Подгорный беседовали, ну, я не знаю, наверное, месяца за полтора, примерно так. Я так, по памяти. Ну, не напрямую беседовали, осторожно. Почему осторожно? Ну, во-первых, потому что я работал в КГБ и знал эту кухню. Во-вторых, в это время работал председателем КГБ Семичастный. И они, конечно, знали, что у нас с Семичастным вместе в комсомоле работали. Потом он по ступенькам шёл: я был вторым секретарём ЦК Комсомола, он – после меня. Я был первым секретарём ЦК, потом он после меня. Я завотделом, он после меня ЦК. Ну и тут уже наши пути разошлись, да, в КГБ. И он после меня. Боялись, что я могу Семичастному сказать, и тот может заложить и Брежнева, и Подгорного. Я так думаю. Поэтому аккуратный был подход. Ну а потом одна была беседа, когда уже напрямую они сказали: «Как твоё мнение?». Я сказал, что я согласен. Дал согласие. Брежнев уехал, по-моему, в Германию накануне пленума. Подгорный тоже куда-то уехал. Оставался на хозяйстве, как говорит, Полянский. Но знаете, это он мне тоже говорил, но это по линии Совмина, а в ЦК, конечно, Суслов оставался. Ну, начали, Полянский вроде звонил Брежневу, что надо приезжать. То, что он там насчёт пароля что-то... ну, я сомневаюсь в этом. Брежнев, в общем, по-моему, как у меня сложилось мнение, боялся приезжать, боялся. Он очень аккуратный, трусливый был человек. Любил мазать мёдом по губам, а так вот резко, прямо, откровенно сказать – он не обладал этими качествами. Ну, наконец, он приехал, собрал на заседании Президиума. Много пишет по этому поводу. И неправду пишет. Заседание было закрытое. На нём присутствовали только члены Президиума, кандидаты в члены Президиума, секретари ЦК. Всё. Ну, человек 20, наверное. Ну, максимум 25, наверное, максимум. Даже меньше, наверное. Ни одного секретаря обкома. Вот называют там, кто-то был, Школьников вроде был, ещё группа секретарей обкома вроде. Никого не было. Не было даже Громыко, не было Малиновского, министра обороны, не было Семичастного, председателя КГБ – не пригласили. Для того, чтобы не придавать этому окраску, понимаете, о чём я говорю. Они не были членами руководства. Заседали полтора дня, полтора дня. Выступили на заседании все. Заседание открыл… Нет, а перед этим. Значит, когда собрались все, а ведь перед этим они уже со всеми переговорили, Брежнев и Подгорный, ясно, о чём речь идёт. Ну, надо звонить Хрущёву. Брежнев сказал: «Николай». Это единственное – они между собой: тот его – Леонид, этот – Николай. Другие называли по имени отчеству. Так принято было. «Николай, может, ты позвонишь?» – «Да нет, ну тебе надо звонить. Ты же секретарь ЦК». При нас, в присутствии всех, Брежнев звонил на Пицунду. Ну, Хрущёв… Он говорит: «Никита Сергеевич, вам надо приехать в Москву, прерваться. Есть неотложные дела». Тот ему говорит: «Так мы же договорились. Вот пленум будет там, я и приеду к пленуму». – «Никита Сергеевич, есть неотложные дела. Это нетелефонный разговор. Вы должны приехать. Как вы приедете завтра? Самолёт вам или поездом?» – «Ну, хорошо, я подумаю». Ну и поручили Семичастному, чтобы он связался с охраной. Он связался с охраной там. И охрана выяснила, что самолёт был направлен, и они прилетели. Ну, обычно провожали его все, а встречал только один Семичастный на аэродроме. Они сразу с аэродрома в Крым на заседание. Сел в кресло Хрущёв – он вёл заседание Президиума от начала и до конца, а никто другой. Кратким вступительным словом выступил Брежнев. Потом начали выступать все по очереди. Очень кратко обвинил его в нарушении коллегиальности, в волюнтаризме, что с экономикой у нас плохо и не принимаются меры, что вы много разъезжаете. А он действительно много разъезжал, он сам в этом признался. Ну, примерно вот в этом, кратко очень. Потом начали все по очереди выступать. Никакой стенограммы не велось. Никого не было, никого не было. Мазуров говорил, что в партии принижен уровень теоретической работы, что Хрущёв рядовых товарищей противопоставлял руководству партии и руководящим работникам, что ЦК не занимается обкомами по-настоящему, ни одного обкома не заслушали на политбюро. Я говорил примерно то, о чём я вам говорил. Суслов обвинил его в нарушении коллегиальности, что он сам решал. Всё, что хорошее – приписывал себе. Всё, что плохое – винил местные органы, сваливал на них. Принизил роль Президиума. Гришин, ну, то, что я запомнил, – 4 года его не принимал. Полянский напомнил так называемое рязанское дело. Вы знаете это дело, нет? Ларионову. Ну, вот он об этом подробно говорил, что как он застрелился, Ларионов. Три годовых плана мяса дать. А это навязали Чураев… Мыларщиков был завсельхозотделом, а Чураев – завотделом партийных органов по РСФСР. Когда у нас стало плохо с мясом и надо как-то выкручиваться, тогда, значит, Чураев и Мыларщиков сели на самолёт, а это не положено даже было им пользоваться самолётом, в Рязань приехали к Ларионову, первому секретарю обкома, обработали его: «Слушай, надо мяса. Ты можешь дать три плана сдать мяса?» Тот вначале сопротивлялся, потом говорит: «Ну ладно, давайте так сделаем. Вы пока побудьте, поездите тут по области. Я переговорю с товарищами, с секретарями райкомов, с председателями райисполкомов, с колхозами переговорю пару дней и потом дам ответ». И в общем, дал он ответ, что они берут обязательство три плана дать. Доложили Хрущёву, Хрущёв был рад. Ну и, в общем, доложили потом, что вроде и Хрущёв, и Чураев доложили, они, видимо, и ЦСО обработали российское, я так думаю, доложили Хрущёву, что Ларионов всё сделал, слово сдержал, три плана дал. И Ларионова, Героя Соцтруда, наградили других. А через некоторое время Ларионов застрелился. Вот это дутое дело. Вот Полянский напомнил об этом так называемом рязанском деле. Косыгин, ну, он говорил о том, что Хрущёв запретил ему заниматься сельским хозяйством, принимать послов. Отругал Косыгина за то, что он принял одного из послов, причём посла из социалистической страны. Обвинил Хрущёва за то, что он хамски вёл себя по отношению к руководителям братских партий, хамил, ругал, подменял своими записками решения Президиума ЦК, волюнтаристские проявления. Не приглашал даже членов Совета обороны на просмотр военной техники, о грубости и нетерпимости к мнению других товарищей со стороны Хрущёва. Нетерпимость к критическим замечаниям. Резко выступали Подгорный, Воронов, Шелест. Мико-, итоги кратко Брежнев буквально два слова сказал: «Я согласен с тем, что говорили товарищи. Я полностью поддерживаю это». И привёл один пример только: «Вот возьмите вы, говорили о волюнтаризме. Вот была у нас создана комиссия конституционная. Вы выступили там и нагородили много лишнего. Но ведь мы вашу речь не обсуждали, вы ни с кем из нас не советовались». Ну и, значит, в заключении выступил Хрущёв.