Юрий Хатуевич Темирканов

Ну, он с потрясающими руками, с прекрасным слухом и сердцем. И когда он затащил меня за пульт, я ему был страшно благодарен всю жизнь — собственно, он меня и направил учиться. Человек настроения, безусловно. Однажды я говорю: «Юрий Хатуевич, я провожу фестиваль в Сочи, и я сам веду концерт обычно. Расскажите что-нибудь весёлое, связанное с Сочи, чтобы я тогда музыкантам и слушателям на концерте тоже, на вас ссылаясь, рассказал». И он тут же выдал: «Приехал Хачатурян и говорит: “Юра, вот до меня был концерт Бетховена, вы дирижировали, почему было три репетиции, а у меня только одна?”» Юрий Хатуевич не растерялся: «Так, Арам Ильич, вашу музыку и так все знают, чего её репетировать?» — как будто Бетховена не знают. Вот такая шутка была. А потом ещё он рассказал что-то весёлое: один известный дирижёр жил в гостинице, ему мешали ночью спать, какие-то голоса. Он взял, заткнул уши ватой и забыл вытащить на репетиции. И говорит: «Что я вас не слышу? Что вы так сегодня играете?» Всё это я тоже рассказывал. Юрий Хатуевич фантастически изображал Хачатуряна с армянским акцентом — я это не могу. Он ещё таким мягким басом говорил. Человек, которого невозможно забыть ни артистам оркестра, ни тем, кто был на его концертах. Феноменальный талант, который раскрылся без гарантий, ведь на конкурс он приехал неизвестным студентом пятого курса. Были претенденты с другим влиянием, их уже знали. Он очень благодарен Кириллу Петровичу Кондрашину, выдающемуся советскому дирижёру, председателю жюри, который настоял, что этот юноша получит первую премию. Всё. Другие голоса, другие фамилии — могло сложиться иначе. Это тоже была звезда, которая его сопровождала. Когда он стал лауреатом первой премии, он стал главным дирижёром филармонии и активно ездил по заграницам разными оркестрами. У него была мечта вывести свой филармонический оркестр, и не все его поддерживали. Было непросто первые годы, потому что рядом был знаменитый Евгений Александрович Мравинский, который руководил первым составом. У Темирканова был второй состав филармонии, более престижный, с другими зарплатами. На конкурсы часто подавали заявления в тот оркестр, он очень злой был. Когда он наконец добился гастролей — а оркестр ещё не ездил за границу — он говорил: «У меня мечта, чтобы вы поехали в Италию и в ресторане говорили “дольче, дольче”. Это музыкальный термин нежности, да. А это ещё пирожное — “дайте мне пирожное, дольче”». Вообще, чтобы вы съездили за границу и посмотрели мир. И это получилось. Когда министр культуры Фурцева подписала первые наши гастроли, он выходит за пульт и говорит: «Те товарищи, кто подал заявление на конкурс в другой оркестр, за границу поедут с другим оркестром». И тут же все забрали свои заявления. Были такие моменты — школа противодействия, испытания. Через какое-то время он уже был в Мариинском театре, в Кировском тогда ещё, главным, а потом уже в заслуженном коллективе. И всё встало на место. Вот так.