Родители и детский дом

Его назвали в честь Роберта Эйхе. Я, честно говоря, уже и не помню, кто это был. Обычно так называли детей в честь каких-то великих, по их мнению, людей. А родителями были военные. Бабушка была военврачом, которая прошла всю войну, и которая была очень активная, так скажем, коммунистка. И, в общем, это была её гордость в течение всей жизни. А отец умер довольно рано, и она вышла замуж за полковника военного, который стал отчимом, и, собственно, в честь которого и папа получил, и я в том числе, фамилию Рождественский. Отец был поляк – Станислав Питкевич. Но я практически ничего о нём не знаю. Он как-то очень быстро погиб, и ничего не осталось, во всяком случае, в моём сознании о настоящем деде. Но мы всю жизнь жили с Иваном Ивановичем Рождественским, с ним общались, так что он считается дедушкой. Ну детский дом был из-за того, что началась война, и родители ушли на фронт. Бабушка поехала сразу в военный госпиталь и работала там всю войну, а папа мотался по детским домам довольно долго. Он был даже в музыкальном училище. Он играл на, я не знаю, как это называется, огромная труба, которая одевается, как саркофаг. Он такой ма… там маленький ребёнок, и вот этот огромный раструб. И вообще он там научился хорошо, он играл и на аккордеоне, он играл на фортепиано. И каждый раз, когда он садился к какому-то инструменту, для меня это было что-то сверхъестественное, потому что я никогда не ожидала. И на антресолях долгое время лежал этот красавец немецкий аккордеон из слоновой кости. Это было такое волшебное для меня в детстве. Вот так что он был ещё очень музыкально одарённым человеком. Может быть, из-за того, что как раз учился в детстве, поэтому. Он в года в 4 или 5 про любимого дедушку Сталина, наверное, это было всё-таки, это было тогда очень модно. Про Сталина было опубликовано стихотворение в какой-то газете, по-моему, в Омске они тогда жили. Ну в каком-то очень раннем, очень детском возрасте. И опубликовали в местной газете. Почему нет? Ну и потом он стал немножечко писать так более или менее активно. И уже когда началась война, он пошёл разворачиваться со всей силой. Потом, да, его стали возить за собой какое-то время. Потом они поселились в Омске. Ну и всё вроде бы как-то так восстановилось, всё вошло в мирное русло. Но папа поменял очень много школ. Где он только ни был. Я представляю, какая это травма была для ребёнка – менять. Если б моих детей сейчас, скажем, заставить поменять школу, ну это было бы просто трагедия в их жизни. А он менял. Ну, в общем, в принципе, как любой ребёнок, то есть семьи военных. Ну как-то это никак не сказалось, во всяком случае я не слышала, чтобы он как-то жаловался. И потом я, в принципе, очень мало знаю об этом периоде. То ли он не хотел как-то делиться, то ли это ему было тяжело вспоминать, то ли он не хотел обидеть маму, что… Ну ей всегда доставляло какое-то… Ну ей тяжело было рассказывать о том, что ребёнок был в детском доме. Поэтому и умалчивали, собственно говоря. Я не старалась расспросить, сам не очень хотел мне рассказывать об этом детстве. Да, мы старались просто это обходить, чтоб бабушке не доставить неприятных минут. Ей всё время это очень… не могу сказать, что раздражало, но ей было неприятно об этом говорить.