Как Николай Черкасов помогал людям

Ну, вы знаете, он был очень добрый человек. Вот это то, что я всё время встречаю – он постоянно помогал всем, кому мог. И даже, ну, там я уже не говорю о том, что он заступался за репрессированных людей. Там же огромные истории были. Например, когда арестовали актёра Вальяна из Пушкинского театра. Ну, репрессировали. Он по дороге в лагерь написал записки и выкинул их из окна вагона. Эти записки нашли, одна из них была адресована отцу. И отец вместе с Рашевской, значит, походатайствовали, чтобы его освободили. Потом, перебирая материалы матери, я нашёл большой рассказ. Такой был художник Кибрик, он тоже был репрессирован. Это было где-то в Астрахани, в какой-то астраханской колонии. Его вызвал начальник колонии и сказал: «Мол, вот вас освобождают, скажите спасибо народному артисту Черкасову». Кибрик поехал через всю страну в Новосибирск. Ему некуда было ехать, он подрабатывал, рисовал какие-то эскизы. Приехал в Новосибирск, не зная, встретит его отец или нет. Но там мой замечательный отец, ну, не только он, конечно, Эйзенштейн тоже, всё устроили – организовали ему обеды в нескольких столовых. Потом отправили его в Алма-Аты, где он, по-моему, стал ректором какого-то художественного института. Сейчас боюсь соврать. В общем, они устроили его жизнь. Ну и масса всех этих историй. Понимаете, как сказал Товстоногов: «Если собрать всех людей, кому помог Черкасов, нужно арендовать стадион». Даже среди наших родственников был мой тесть – такой Ипатьев. Это очень известный химик Владимир Николаевич Ипатьев, мировая величина. Он эмигрировал в Америку в 30-е годы с женой. Но здесь оставался его сын – это, кстати, отец моей жены, почему я всё это так хорошо знаю. И он был сослан. Вот благодаря отцу удалось смягчить ему меру пресечения – его поселили на 101-м километре. Это как раз была наша дача, ну, не наша, а под Отрадным, это под Приозерском. И он жил на этом 101-м километре, охотился. В общем, потом уже последовало полное освобождение. Ну и масса таких историй. Он верил в советскую власть. Он был чисто советским человеком. И он считал, что, если допущены какие-то правонарушения, это ошибка, и это надо исправлять. Вот такая точка зрения была. И он всегда выступал именно с этим, понимаете. Плюс его доброта к людям и желание помочь. Да, он был депутатом Верховного совета, и поэтому к нему приходила масса людей. Во-первых, из-за известности, поэтому его приём был невероятно огромным. И была какая-то история, когда к нему пришла женщина с маленькими детьми. У них что-то с площадью – ей не давали площадь. Отец, рассказывая эту историю, сказал: «Какое безобразие». И решили, что безобразие – это то, что женщина пришла на приём с детьми. Оказывается, он посадил их в свою «Волгу», поехал к начальству районному, и моментально всё это было решено. У него же авторитет был невероятный, понимаете, он мог вообще решить массу вопросов. Ну, конечно, до какого-то предела, но он именно такие вопросы, как правило, решал. Они с Эйзенштейном спасли такого сценариста Ермолинского. «Дело № 306» – такой замечательный фильм. Вот его вытащили из лагерей. Боюсь сказать сейчас, я не помню, но мне рассказывали очень много историй об этом. Причём для отца это была уже, так сказать, рутинная работа. У Мечика изложен его разговор с Донатом. Отец говорит: «Ну вот что ко мне обращаются? Почему к Меркурьеву? Он тоже депутат. Почему? Он должен этим заняться. А всё ко мне». Но тем не менее, вот так. То есть это была для него работа, понимаете, часть его работы. Отец обращался к кому-то в верхах. Я не знаю, может быть, в правительстве. У него же связи были. Ну, не к Сталину, конечно, это бессмысленно. Там, ну, какой-нибудь там Шверник, я не знаю. И дальше, так сказать, отдавалось распоряжение, и моментально всё это решалось. Это же, понимаете, система была настроена на влияние, на авторитеты. Так что, как-то он это делал, вы знаете, вот.