Василий Аксёнов в СССР и США

Там же жил и замечательный кумир, мой любимый писатель, Василий Аксёнов, тоже в Америке. Тоже в России мы встречались, в Коктебеле любили купаться. Тогда был рассвет Коктебеля, там потрясающая публика была, вот, какая-то элита вся, как-то весело и красиво, загорел какой-то вот блеск светской жизни. Сейчас там скучнее. И приехал Аксёнов, приезжает Аксёнов, и он приехал такой безумно элегантный, во всём иностранном, такой говорок у него картавый, немножко с хрипотцой, и сразу вокруг него толпа. Он приехал с Майей, которую он отбил у известного фотографа Романа Кармена, такой был знаменитый. Она чуть постарше была. И вот их пара была совершенно магическая. А я помню, хоть мы и были знакомы немножко, поскольку он приезжал, у него был роман с Асей Пекуровской, пока Довлатов был в армии. И мы встречались в Ленинграде, а в Коктебеле мне как-то даже было в его славе даже как-то так очень жарко. Я помню, шёл в столовую, так это через рощу, через какие-то колючие пробирался, потому что боялся с ним встретиться в лицо, как-то не знал, вдруг глупость какую-нибудь скажу, понимаете, вот, так любил, что боялся с ним встретиться. Но однажды… И он, видимо, тоже избегал народа, избегал, потому что я пришёл специально купаться внеурочное время, жара, послеобеденное время, такая, никого нет на пляже, я лежу, и вдруг входит Василий Палыч, он тоже, видимо, искал одиночество. Ну, поговорили, и он пригласил меня к себе, сказал: «Я тут закончил одну вещь». И ещё несколько москвичей было, и он прочёл «Затоваренную бочкотару». И вот это было, конечно, потрясающе, шок, восторг, потому что такая игра слов, такая фантазия, такая весёлость, но в то же время повеяло какой-то лёгкостью. Потом мы шли с москвичами, они говорят: «Да, Вася выдохся». Я думаю, ну что за гады такие, почему они так говорят. Но вот всё-таки лучшие его рассказы были написаны в советское время, то есть какой-то вот гнёт, как ни странно, лучше образует рассказы. Потом, когда я стал читать рассказы ненапечатанные, они были как глубоководная рыба, которая разорвалась на воздухе под давлением. А «Бочкотара» был какой-то переходный такой, тоже какая-то игра, немножко легковесная, что ли. Ну и потом, однажды, когда мы были в Америке, в Вашингтоне, вдруг я говорю: «Ребята, а здесь в Джорджтауне живёт Аксёнов, давайте к нему пойдём», вот, я помню этот поход. Был Кушнер и ещё один молодой поэт, не буду его называть, вы скажете почему, потому что мы знали. Очень странный город, очень странный город, какой-то искусственный такой. И мы никак не могли этот Джорджтаун найти, мы знали, что доехать до метро, и вот мы шли по жарким улицам, это уже гетто, уже там валяются люди в коробках каких-то, и мы, вот, молодой, говорит Кушнеру: «Александр Семёнович, ну, видите же, Попов нас всякий какой-то свой гротескный сюжет». А Саша шёл и шёл, вот это вот что значит великий поэт, великая душа. Говорит: «Ну, почему? Пойдём, раз друг старается что-то сделать, надо поддерживать его, вот оттуда рождаются великие стихи». И вот мы дошли до этого Джорджтауна. Это, то есть, Вашингтон весь такой сухой, жаркий какой-то такой, некрасивый, а там река, ивы такие, домики стоят, то есть где там живёт богема, творческая интеллигенция. Пришли, а Василия Палыча нет, он уехал куда-то на гастроли. Но потом, что там, однако, мы так ещё пересекались на разных командировках, потому что мы оба из Казани родом, и вот, вспоминали Казань, где жили, спорили про улицы, и как-то... И он был немножко грустен, грустен уже. Грустен, потому что Америка его, как ни странно, не приняла. Америка не приняла. Но он об этом написал, что он жил в каком-то общежитии для иностранных писателей. Там рядом из Чили жил, там из угнетённой Африки. То есть он попал в какую-то такую обойму. И как бы не процвёл почему-то. А вот такие изгои, как Бродский и Довлатов, они победили, как ни странно. То ли у них закалка была крепче, а Василий Павлович как-то вот, как-то вот он свободы не выдержал, взорвался как-то, как глубоководная рыба, то-сё, преподавал. Я говорю: «Что вы преподаёте?» – «Ахматову». Я говорю: «А почему не себя?» – «Не знаю, не знаю». Как-то вот он не стал там звездой. Но в этом, конечно, была и огромная работа Бродского, который гнобил своих конкурентов и, в частности, завалил Василия Аксёнова. Всячески преследовал его, всячески, где можно, ругал. И когда Бродскому дали Нобелевскую премию, мне рассказал этот самый Искандер, что я пришёл к Васе, он лежал с мокрой тряпкой на лбу и говорит: «Ну, может быть, теперь он отстанет от меня, отстанет от меня наконец-то этот Йося уже».