Поездка в Америку к Иосифу Бродскому

Я туда приехал в Нью-Йорк уже по вызову Бродского, потому что был в колледже Новой Англии, Connecticut College, русский такой фестиваль. И он позвал своих друзей, вот я оказался в их числе, хотя так, то, что мы дружили с Бродским, нельзя сказать, он был слишком надменен, слишком как-то вот он отсекал конкурентов очень сурово с самого начала, понимаете, он был ещё как бы никто, но уже вёл себя как-то так, вот у него такой инстинкт, что потом он и сделал. Так как чаще мы как-то так колко разговаривали при встречах, но тут почему-то всё-таки, вспоминая свой город, он вспомнил меня. Честно говоря, как-то лидировали: он в стихах, я в прозе. И помню, я сижу в таком зале в Коннектикуте, в колледже, далеко от родины, нас несколько человек, и слышу, он говорит: «О, Иосиф приехал». И я слышу его шаги, там вот кухонька такая маленькая, он что-то ходит, картавит, какое-то волнение такое было, потому что человек за это время получил инфаркт и Нобелевскую премию, думаю, он изменился. И он вошёл, и, конечно, изменился здорово. Так обнялись, он сказал: «Валера, ты изменился только в диаметре». Ну и сам он тоже в диаметре изменился сильно. Одет был очень странно. Ну, так элита интеллектуально одевалась, то есть совершенно никак, такое ощущение, что он на рыбалку приехал. Сапоги, как это, хаки. Ну вот так элита ходила, нельзя было быть шикарным интеллигентом. И мы с ним общались весь день, выступали перед студентами. Иосиф читал своё замечательное стихотворение «Я входил вместо дикого зверя в клетку», автобиография немножко романтизированная, я читал короткие рассказы. Потом мы ещё валялись на траве перед встречей с ректором. И так вот тут-то, ну как-то надо было сказать, что как любим и уважаем, но вот тем не менее, как-то неловко, между парнями такой разговор нежный. Просто он говорит: «Не пойдём в нашу общагу, давай здесь поваляемся, лень туда-сюда». Я говорю: «Ну давай, давай, хата есть», – говорю, – «но не лень тащиться». У него такое стихотворение: «Хата есть, но лень тащиться». Он так усмехнулся. Всё-таки я ему показал, что мы знаем его стихи наизусть, что не просто так время терять. Ну вот. Потом мы пошли в пиццерию студенческую, и он встал неожиданно в очередь, в конец очереди, я говорю: «А что, нельзя Нобелевским лауреатам без очереди?» Он говорит: «Это у вас лауреаты без очереди, а у нас демократия». Я говорю: «А пойдём в тот…» Хотелось так пикироваться, вот и это самое, я говорю: «А вон напротив, смотри, какая пиццерия, красивая, большая, народу нет». Он говорит: «Нет, Валера, тут меня знают все, а там никто, там никто не знает». И потом мы вечером выпивали, его молодая жена – красавица, вот эта русская итальянка, она ни слова не сказала, как-то она так, видимо, к ленинградским друзьям относилась как к нахлебникам каким-то. Потом, когда мы ещё одну бутылку открыли, Иосиф остался, она сказала одно резкое слово, типа «чудак», и ушла наверх, а мы ещё посидели, и утром он уехал, вот и всё. Но потом я узнал, ещё будучи в Нью-Йорке, что он ведёт очень такую, с нами он дружеский, но только три дня. Вот ленинградских друзей он может поощрить, и когда я приехал в Нью-Йорк, спрашивают друзья: «Тебе надо денег?» Я говорю: «Да мне дали вроде в Нью-Йорке, то есть в колледже», – и вынимаю такую пачку. Они говорят: «А, полторы тысячи долларов, не давайте ему денег, полторы тысячи долларов». То есть, Иосиф попросил всем дать, вернее, поставил условие, что всем участникам дадут столько же, сколько и ему, Нобелевскому лауреату, то есть вот такой акт дружбы. Бродский был очень целеустремлённый, жёсткий человек. То есть Нобелевскими лауреатами так вот не становятся сами по себе, он очень много, так сказать, и упорно двигался по вертикали. Но, тем не менее, вспоминаю его нежно.