Чему и как учили в военном институте иностранных языков

Чему там хорошо учили? Ну, прежде всего, там было очень важное, на мой взгляд, сочетание... как трудно это даже, может быть, как-то объяснить на словах – сочетание любви к своей родине. То есть вот воспитание патриотизма, причём такое ненавязчивое воспитание патриотизма. Ну, это было привитие любви к своей стране и попытки показать нам, молодым ребятам, что мы являемся представителями великой страны. Мы должны защищать её интересы, и, когда мы переводим, мы должны это осознавать. Мы должны понимать, кем мы являемся, что мы из себя представляем и для чего мы объясняем что-то. И другое, совершенно противоположное, – это любовь к той стороне и к тому языку, который ты изучаешь. И совершенно замечательное сочетание, которое, в общем-то, встречается нечасто. Чаще как раз возникают перекосы либо в одну сторону, либо в другую – либо там патриотизм, либо космополитизм. А вот это вот сочетание, когда военные люди, изучающие военное дело, изучающие, ну, в общем-то, военное искусство – это ведь не искусство горячо любить своего противника, правда? – и вот это: изучая военное искусство, ты изучаешь всё-таки эту страну, ты изучаешь этот народ, ты изучаешь этот язык. И вот внутри тебя создаётся какое-то очень важное понимание вот этого умения перехода одного к другому. Причём не какого-то перескакивания от одного к другому, а именно понимание чего-то целого, чего-то единого. И вот мне показалось, что у меня это свойство сформировалось именно как раз в военном институте. Это, безусловно, коллектив преподавателей, и я могу говорить, конечно, не о всём институте – я могу говорить только о кафедре французского языка, говорить о преподавателях кафедры французского языка и о том, что они мне дали. И я хотел бы сегодня говорить как раз и о Рюрике Константиновиче Миньяр-Белоручеве, который в то время заведовал кафедрой французского языка, будучи опытным переводчиком, фронтовиком, очень заслуженным человеком. И вот это свойство, мне показалось, – как раз то, что он мне, как мой учитель, передал, и передал нам, остальным слушателям военного института. У нас был жёсткий, конечно, режим. У нас не было казарменного положения, хотя это называлось так. Ну, у нас вообще был особый статус, потому что во всех учебных заведениях военных, где учились молодые люди, не имеющие офицерских званий, они все назывались – и сейчас они все называются – курсанты. Они все называются курсанты. У нас был другой статус. Это было написано у нас в нашем военном билете – было написано «слушатель». Слушатель – это как в военной академии. То есть только вот офицеры – вот там академия Фрунзе, бронетанковая и прочее-прочее – у них был статус слушателей. И вот у нас в военном институте тоже был статус слушателей. Ну, это было... После того как я закончил институт, этот статус уже тоже убрали. Сейчас они тоже стали уже курсантами. А тогда это был статус слушателей. Но, тем не менее, положение у нас было закрытое. Никакой такой вот, типа интернат – так как казармой это не назовёшь, потому что мы жили по языковым группам. В составе языковых групп – где-то в комнате по 7–10 человек, иногда это было и меньше. И на протяжении трёх лет мы имели право выходить оттуда только в увольнение, когда нас отпускали на выходные дни – в субботу либо воскресенье, либо, может быть, и в субботу, и воскресенье отпускали. Вот. Три года. Для тех, кто приходил в институт, уже имея год или два службы в армии, они сидели там два года в таком положении. Ну вот я, так как пришёл туда после школы, сидел там три года в этом положении. Поэтому времени было очень много для общения. Времени было очень много для бесед. Вот чем я занимался – для перевода. Я тогда полюбил перевод. У меня было очень много тогда свободного времени, получалось так не потому, что я слишком хорошо учился. Я учился так – на первом курсе я учился довольно средне. Ну как, в силу своей разборчивости и вообще в силу своего характера. Вот. Времени у меня было много. Почему? Потому что я сейчас сравниваю с современной молодёжью. Я вот иногда читаю лекции студентам, смотрю – они что-то сидят, пишут, пишут, сидят, пишут. Мне это было так обидно: я тут сидел, готовился вчера весь день к лекции, а вы тут сидите, пишете. Потом вспоминаю: да я всегда делал то же самое. Вот когда, допустим, первой парой у нас прошёл французский язык, вторая пара – какая-то другая дисциплина. И вот во время второй пары мы всегда делали домашнее задание, которое нам задали на первой паре. Ну вы, наверное, то же самое делали, да? Поэтому к концу занятий получалось так, что мы уже и домашнее задание тоже сделали. Вот занятия закончились в два часа, а у нас было совершенно жёстко. Вот я сейчас тоже такой порядок пытаюсь ввести у нас на факультете: в девять – начало, в два – закончили. Всё. А всё остальное – это время самоподготовки. На самоподготовке уже задание выполнено. Поэтому, что делать – я тогда начал как раз заниматься художественным переводом. И тогда начал переводить. И очень много мы говорили. Всё-таки период 60-х годов – вот я поступил в 65-м году – это всё-таки ещё и период оттепели, период такой… Завершалась уже оттепель потихонечку, скатывалось уже к другому периоду. Но, во всяком случае, много было и литературы, много было проблем для обсуждения, появляется «Мастер и Маргарита» Булгакова тогда, много-много таких есть вещей. Потом всё-таки возраст, когда тебе 20 лет – многие вещи тебя интересуют, и ты с товарищами можешь об этом обо всём говорить. Вот мы всё что-то говорили, говорили, говорили. Ну и очень много от этого получали. Поэтому так вот: днём с утра у нас занятия, вечером – это самоподготовка, общение. Специально языковые дни были, когда вот пятница у нас была обязательно языковым днём. То есть в пятницу мы не имели права говорить на русском языке. Всю пятницу. Где бы ты ни был – ты должен был говорить на том языке, который ты изучаешь. Поэтому все в пятницу в основном молчали. В основном по пятницам все молчали. Вот. На нас экспериментировали абсолютно всё. Гипнопедия или, я не знаю, суггестопедия – вот эти все новые методы. То есть нам вшивали в подушки какие-то, эти самые, динамики. Там, я не знаю, что там ещё могли вшивать туда – наушники. И ночью, значит, мы спим, а нам там включают какую-то передачу на французском языке. Ну, кому-то на французском, кому-то на английском – в общем, нам всё это включали. Потом будили нас тоже передачами на иностранных языках. То есть, если в семь подъём, то где-то за пятнадцать минут до подъёма тебе включают какие-то новости на французском языке. То есть ты ещё спишь, но просыпаешься уже с речью на французском языке. Ну, там англичанам… То есть мы жили по языковым группам, и, естественно, в комнатах включали то, что соответствовало тому языку. То есть всё, что было в педагогике или, как сейчас говорят, в лингводидактике – то есть в обучении иностранным языкам – всё это на нас экспериментировали. Поэтому, когда сейчас я пытаюсь что-то понять в системе преподавания иностранных языков сегодня вообще, и почему так плохо сегодня с иностранными языками, я вспоминаю все вот эти методы, все вот эти вещи. Какие-то пошли, какие-то не пошли, но экспериментов было тогда очень много. Ну а главное, конечно – это люди. Конечно, это преподаватели, которые были сформированы вот этой школой военного института. Ну и потом была цель. Ведь все мы хотели стать какими-то личностями. Ну если… Когда люди учатся – я, правда, не знаю, я ведь недолго учился в гражданском вузе, всего два года, и потом на вечернем, на заочном – там на меня вообще никто никакого внимания не обращал. А там на тебя обращают внимание – на каждую мелочь твоего поведения. То есть ты всё время находишься в поле зрения, за тобой всё время смотрят. Тебе постоянно каждый семестр на тебя пишут характеристику. Причём характеристику пишет твой непосредственный начальник, командир, который старший группы, как староста в гражданских. Потом её подписывает начальник курса и так далее, и так далее, и так далее. И всё это сохраняется в твоём личном деле. Это никуда не уходит – это всё сохраняется. И потом, к выпуску, когда приходят покупатели, чтобы забирать ребят в разные, самые различные службы… Мы же всё-таки военные. А для военного есть ещё один очень интересный стимул – это воинское звание. Кем ты будешь, кем ты станешь, до какого уровня ты можешь дойти. Ты можешь всю жизнь остаться старшим лейтенантом, можешь стать полковником, можешь стать генералом – там и прочее, прочее. И всем, конечно, хочется попасть в такую область, где ты можешь получить соответствующее воинское звание тоже. Вот. Поэтому относились все очень серьёзно ко всему: и к своему отношению, и к учёбе, к своему поведению – ко всему этому.