Неповторимый Геннадий Николаевич Рождественский

Там Геннадий Николаевич Рождественский был, конечно. Во-первых, его мама Наталья Петровна Рождественская была великая певица. Причём такое уважение, которое папа имел, например, и к Наталье Петровне, и к Геннадию Николаевичу, это было невероятное просто. И они делали «Любовь к трём апельсинам». Потом делали «Паяцы», потом был «Китеж». Ну, «Китеж» – и запись замечательная существует, замечательная запись, где Наталья Петровна, она не оперная певица, а записана совершенно замечательно. А Геннадий Николаевич – это вообще удивительная, конечно, персона. Для меня это был просто боженька вот такой, знаете, это бог, к которому приблизиться даже страшно. Даже потом, впоследствии, он говорил: «Ну, а почему мы не подходили? Я ведь и на концертах бывал, и на спектаклях». Знаете, какое-то чудо совершалось всегда, потому что я не говорю про концерты, но спектакль, в котором не клеилось что-то, что-то не получалось, ассистенты работали, кто-то что-то делал. Вот он приходил, поднимал руки, техника у него была гениальная совершенно, но очень такая, как сказать, не размахивание рук какое-то сумасшедшее и пыхтение там, да? И вдруг весь оркестр мобилизовывался, и совершалось чудо. И получалось так, что на проекты, предположим, тогда, когда был спор, появился только тогда… Не «Анна Каренина». Что у нас первое-то было? Майя Плисецкая – «Кармен». Это было тогда вообще… Мы сидели в зале, пустили публику, папа тогда устроил, чтобы можно было послушать, потому что Бизе–Щедрин – вообще всё это осуждение было: как это возможно, и что Майя делает на сцене. Там говорилось очень много всего. И он был тогда… Заходит – это что-то было… Что с ударными он делал – это вообще непостижимо. Он слышал так, как никто на свете не слышал абсолютно. Но знакомства у меня с ним такого личного не было. И вот выступает мой период, когда я приезжаю в Глайндборн, и мне сказано, что «Пиковая дама» будет с Рождественским. Причём это был ревайвл, то есть повторение. Первый уже прошёл спектакль, Эндрю Дэвис дирижировал там два года назад. Через два года. Я очень волновалась, конечно, думаю, как это будет. И он опаздывал, не приезжал. Не приезжал потому, что Наталья Петровна болела, а ей уже было 92 или 93, вот так. Болела, и он должен был быть в Москве, боялись, что случится самое страшное. И вот картина такая: мы сидим, там очень интересно. Это Глайндборн – это вообще особое местечко такое, знаете, романтическое место, которое… Это частный фестиваль, который организован был до военного времени, и Кристи – это богатый человек, который это организовал, там, боюсь сказать, звание какое было, женился на артистке. И артистке было сказано: «Так, теперь ты входишь в такие круги, ты не можешь выступать на сцене». Она была в основном моцартианкой. Она переживала безумно, он сказал ей: «Я построю театр, где ты будешь всё петь, и туда будут приезжать люди со всего мира». Так оно и получилось. Это было довоенное время. Сначала это была, предположим, одна работа в году – фестиваль летний только. Потом появились другие. В конце концов, к тому времени, когда я туда попала уже, это было примерно шесть спектаклей в сезон. И шли они там в самый раз, всегда Моцарт, потому что это поклонение той, которой посвящён был этот фестиваль. Обязательно что-то итальянское, русская музыка бывала нечасто. И вот «Пиковая дама». Я в ужасе жду Рождественского, думаю, как это будет. И там, знаете, был так называемый Органный зал, и там должна происходить спевка. И мы вышли его встречать. И вот я смотрю – навстречу идёт Геннадий Николаич, и рядом с ним супруга, Алла Постникова. Она Виктория, но мы называем её Аллой, домашние, все, кто её знает. Они идут, и он улыбается, смотрит куда-то. И первой, к кому они подошли, была я, потому что ему сказали, что буду я. Я что-то слышала там, всё, поздоровался. И он говорит: «Ну, наконец мы встретились вот так». Вот такая была встреча. Мы душа в душу работали. Более того, мы жили рядом и очень часто вечерами проводили время – безумно интересно было. Это, вы знаете, до конца дней – это ходячая энциклопедия просто. Потому что если какой-то вопрос – я, естественно, этим не пользовалась – возникал, значит, кто? Ты можешь позвонить Геннадию Николаичу, и он как будто ждал твоего ответа. Он моментально даёт это, знаете, как рецепт выписывается. Уникальное знание вообще литературы, в частности музыкальной литературы. Он начал ведь очень рано выезжать, он начал выезжать за рубеж в качестве, в единственном числе, тогда, когда мечтать об этом не могли люди. Он был в «Чикаго симфони оркестр» приглашён тогда, когда многие не знали, что такое существует. Ведь всегда как в нашем деле? Если тебя вторично приглашают в это место, значит, ты утверждён. Если ты один раз приехал, и потом не идёт повторение, а приглашают другого – значит, не сошлось. Не всегда это значит, что ты не понравился, ну, не сошлось. У него это невероятное было, конечно, было. И работа была замечательно сделана им, и интереснейшая была работа. Это замечательно. Потом мы встречались с ним, созванивались, он меня пригласил на запись, попросил, вернее, через Аллу. Алла позвонила и говорит: «Хотим мы сделать “Москва – Черёмушки”, запись оперетты на студии в Гааге». Она какая-то мелкая студия, но она существует, существует в том, что и диск существует. «Он тебе очень доверяет, пожалуйста, организуй там молодёжь, чтобы мы…» И я отбирала. Одно сказано: «Денег совсем мало – дорога, проживание и маленькая сумма такая». И я отбирала этих артистов, вот так всё, значит, отбирала, молодёжь, всё собрали. Мы в этой комнате репетировали, включая диалоги, а там много диалогов. Мы всё отрепетировали, приехали, значит, ждём. Проходит спевка, вижу, чем доволен, чем недоволен. Потом мне говорит: «Ну, ничего, ничего. Ну, хорошо. Но это надо вот с этим, с этим надо доделать. Вот это, – говорит он, – это к Любе, это к Любе». Так он не очень любит репетиции, поэтому у него всегда хороший ассистент и обязательно музыкант, который может всё это повторить. Вот когда началась эта музыка в оркестре, вы знаете, мы только не плакали, потому что она достаточно проста. Это тоже были годы, когда Шостакович написал, потому что обвиняли в формализме, и надо было написать неформально, и он написал. «Хотите? Я вам даю вот это. Вот, вот он написал». И, предположим, музыка какая-то прям там: «Та-та-та-тарара, па-пам-па-пам», песенка такая, да? И вдруг это в оркестре – ну, слёз просто, что это такое. Во-первых, магия дирижёра. Во-вторых, магия личности, которая, знаете, он только одним взглядом и пальчиком, а уже все всё понимают. Другой тебе вот так тыкать будет прямо – и ничего не поймёшь, в чём дело. Это было совершенно изумительно. Он… И приехал хор Полянского. Полянский был его ассистентом часто, и потом он ему передал свой оркестр. У него в последнее время был оркестр, и он потом перешёл к Полянскому. Полянский приехал, всё. Записали. Все счастливы, довольны, все обцелованные. Он мне говорит: «Любочка, мы с вами идём в ресторан в японский». – «Хорошо». Пришли. И вот он был таким, каким мало и редко я его видела, только в домашней обстановке. Он сел, что-то заказал, значит, и выпить рюмочку. И он мне говорит: «Я такой счастливый. Потому что сегодняшний день я записал всё до ноточки Шостаковича». Не просто исполнил, а записано всё. Дальше они жили в Париже, а я в Париже очень много работала в Опера Бастилии, то есть получалось, все русские оперы, как только ставили, особенно «Война и мир», и всё. И я, приезжая, всегда звонила. Всегда, говорит, он, во-первых, приходил. Без какой-либо зависти или «Как это? Почему не меня позвали?», а кого-то другого. Очень чёткие делал замечания, то есть какие-то замечания. Он не заходил никогда ни к каким артистам, а просто мне говорил: это-то-то-то. Но всегда интереснейшие вещи были, и разговоры, и всё. Это было совершенно замечательно. Один из разговоров был такой, который я вспоминаю. Он всегда спрашивал: «А что в Большом? Что, как, где, чего, почему, зачем? Хорошо». Он мне говорит: «Я буду ставить, – говорит, – “Игрока”. Да, Прокофьев, “Игрока”». И он говорит: «Я очень волнуюсь, – говорит, – потому что как они? Русские люди всё-таки так неаккуратны в выучке». А он очень пунктуален был, чтобы вся ритмическая сторона была, а не только, чтобы всё было сделано. Но я не работала на этом, а эта работа была театра Станиславского вместе, совместная с Большим. Но, конечно, пришла я на постановку, когда это было. Один состав послушала, потому что это была первая редакция «Игрока», которая нигде не исполнялась. Ну, там как-то прошло и прошло. Прошло какое-то время, и опять мы встречаемся. Нет, не встречаемся. Я узнаю, что он стал главным дирижёром Большого театра. Я в ужас просто пришла, потому что это было, наверное, до того, как был «Игрок», сейчас я немножко путаюсь. И исполнили всё, и потом он ушёл. Это было всё, и ушёл. Это было всё уже. Я приезжаю в Париж и прихожу к ним. И вот он говорит: «Ну, вот, Любочка, закончился мой короткий период. Вот так всё». И я говорю: «Геннадий Николаевич, ну, скажите мне. Вы ведь всё же знали. Вы меня спрашивали, что идёт в театре, как там что получается, что, куда, как. Я вам рассказывала о том, что это не тот Большой театр, который вы покинули. Почему вы опять вернулись?» И вы знаете, что он мне ответил? «Я так хотел исполнить первую редакцию “Игрока”. Вот эта детскость его была, понимаете? Вот тут он всё до ноточки написал. Здесь вот эта первая редакция была». Потом был у нас Стокгольм, в котором – я приезжала несколько раз – он не дирижировал, а просто я была у них в гостях. И в тот момент, когда я узнала, как… А мы созванивались в основном с женой, потому что он не очень любил эти общения. По телефону он не очень любил болтать. И я узнаю, что он заболел. Тут я созванивалась с Аллой, всё, как положено. И вот узнала я печальную эту новость. Честно вам скажу, это была у меня потеря в жизни такая, равная, как папа, мама, близкие люди. И всё было так сделано, что нам сказано было, что никаких панихид, как таковых, не будет. Будет отпевание в церкви, в церкви на Кропоткинской. И сказано: «Пожалуйста, просим никого не приходить». Я позвонила в эту церковь, узнала, что будет служба просто до того, как… Я пришла тогда, когда была служба, и отсидела службу, и думала: «Ну, не выгонят меня отсюда, и когда привезут Геннадия Николаевича?» Потом привезли его гроб, и там была просто панихида, никаких речей, ничего не было. Если бы вы только видели, как приходил народ. Во-первых, пришли все дирижёры Москвы, которые только могли быть, за исключением Симонова. Все пришли. Лазарев, все, все были. Ну, кто его ученик, кто нет. Но, понимаете, это уходила эпоха. Это было так, знаете… Я понимала, и я отойти от Аллы не могла, которая была, конечно, просто безутешна. И она мне говорит… А так как это была такая машина особая, я не видела таких, которая десять, что ли, человек возила. И она мне говорит: «Ты поедешь в крематорий?» Мне надо было в театр, но я говорю: «Да, поеду». Я проводила Геннадия Николаевича до самого конца. На могиле изумительный совершенно памятник они установили, где нотный стан и палочка. Я о нём очень тоскую, знаете, честно говоря. Тоскую просто, что не с нами, нет, нет. Ученики его есть одарённые, есть не очень. Кто-то проносит его школу, кто-то нет. Но всё-таки чувствуется влияние, потому что он же ведь проводил уроки не индивидуальные, а такие, общие. Он очень любил, когда много народу и какой-то мастер-класс, так это происходило. Но он, конечно… Разведу руками только, скажу: эта боль не пройдёт никогда. Мы по-прежнему общаемся с Аллой и видимся по возможности. Она сама, жена его… Очень часто говорят: «Ну, она его жена, поэтому, значит…» Это неправда. Она была до того, как с ним знакома, уже выигрывала все конкурсы, включая конкурс Чайковского. И если посмотреть список того, что у неё записано, – исполнив все фортепианные концерты мира, которые только существуют, – они исполнены. Попробуйте так. Она, будь она просто серой мышкой… А потом, она исполнительница Шуберта необыкновенная просто.