Мой отец, Анатолий Иванович Орфёнов, и великие люди в его окружении

Папочка у нас родился в восьмом году, и семья была священников, папа… дедушка был священник, и много детей, шесть человек детей было. Безумно дружная семья, просто невероятно всё. Но, конечно, в религии воспитаны были все. И он с пелёночек, считайте, с каких-то лет, с семи, уже пел в церковном хоре и был очень образованный поэтому человек. Там не было музыкальной школы, это была та школа, которая даёт большую путёвку в жизнь на многие годы. И папа читал с листа совершенно потрясающе – это всё дало ему только то, что он работал в хоре. Потом ему сказали: «У тебя же голос есть» – и всё. Там были очень трудные переезды, это была Революция. Они переезжали, в конечном итоге приехали в Москву к сестре папиной. Интересная была семья, семья жила здесь, на Малой Полянке, и мы поселились все там, дружно жили. Папа сначала был в техникуме музыкальном, у него консерваторского образования не было, оно приобрелось позже экстерном. По простой причине – тогда детей священника не принимали в высшие учебные заведения. Поэтому у него был очень интересный педагог Погорельский, который его вёл. Дальше, когда папа уже шёл к театру Станиславского – сначала к хору, а потом уже и солистом, – у него был учитель-наставник Собинов. Папа почитал его. Леонид Витальевич Собинов и дружба с его семьёй были потом на долгие годы – это всё было. Это было большое обучение его по общему музыкальному развитию. Очень много дал Иван Семёнович Козловский, который покровительствовал папе. И в ту пору, когда он уже был в Станиславском, тогда же был театр, организованный Иваном Семёновичем, и это называлось не «Театр Козловского», а «Ансамбль Козловского». И получалось так, что если Козловский пел Вертера, а за ним шёл папа – то есть папа спел также Вертера. Если был Лоэнгрин, то папа за Козловским. Вот так. И это было систематически в Большом зале Консерватории. Это всё была очень хорошая школа. Конечно, тогда это было на русском языке. Это была очень хорошая школа, и это было совершенно замечательно. Ну а потом был театр Станиславского, где папа боготворил Станиславского. И, как он говорил: «Если бы не умер Станиславский, может быть, я и не ушёл бы никогда из театра». Потому что когда он ушёл из театра, Владимир Иванович Немирович-Данченко – изумительный был мастер и режиссёр, но это была другая история. Театр Станиславского одно проповедовал, у него – другое, и слияние этих театров было очень сложно и, может быть, даже искусственно. Поэтому, когда в войну, они с мамой и с детьми не были эвакуированы, а оставались в Москве, и когда в войну его звали петь в филиал Большого театра – он тогда существовал; основной театр был в эвакуации, а здесь, в Москве, какой-то год, боюсь сказать точно, наверное, 42–43-й, – когда стали давать спектакли, его постоянно звали. Его звали-звали, и в конце концов позвали в театр, и он уже стал солистом Большого театра.