Как папа ушёл из Большого театра

Когда пошли годы не самые лучшие, может быть, уже после 53-го года, там шла чистка. Всё. Он уже соглашался на другие работы. И он пел Джоакина, предположим, он пел «Фиделио». А Лемешев пел самого Фиделио. Они с Ириной Масленниковой были в этом. Это тоже очень хорошая партия была. Уже соглашался на не совсем мелкие, но такие второго как бы положения. Но всё-таки он ушёл из театра мгновенно, как только предложили ему. Он тут же ушёл, не сопротивлялся, ничего. Другое дело – как он это пережил. От меня скрывали это, что папа будет на пенсии. Пенсия в 45 лет – вы согласитесь, всё-таки это очень рано. И на даче, прошло уже какое-то… Я услышала, как мама сказала об этом своей сестре. Я была очень расстроена, потому что говорю: «Папа, мы же с тобой хотели вместе спеть», – я же петь хотела вместе с папой спектакль. Он говорит: «Ну, ничего, споём в другом месте». Ну, я уже петь не стала, а это было тяжело. И случилось это в день, когда он пел «Сорочинскую ярмарку». Его вызвали, ему это сообщили, он сказал «да», подписал бумаги, пришёл домой, пошёл на спектакль, и во время спектакля у него случилось кровоизлияние в связку. Это всё-таки так. То есть люди того времени были немножко другие. Они не стучали, я имею в виду людей театральных, по столу, они не возбухали, они не говорили о том, что «я лучше всех» – они покорялись. Вот папа покорился. И, в общем, он прожил очень счастливую творческую жизнь дальше. Потом это было радио, это был институт Гнесиных, где он преподавал, это потом возврат в театр в административном качестве, и были педагоги за рубежом. Он был счастливый. Он очень любил камерную музыку. У него был концертмейстер Давид Исаевич Гаклин, которому он много записал. Очень многие концерты… Он также очень любил сольные концерты. Тогда уже был более свободный график. Когда в оперу – это одна подготовка, а когда уже появилась педагогика и выступления, были разные частные выступления. Он до конца пел, филармония звала его на всякие разные проекты. В моцартовский «Реквием» очень часто, «Еврейский цикл» Шостаковича он очень долго пел, один из немногих. И, знаете, интересно то, что, когда «Колокола» Рахманинова начали исполнять, их долго не исполняли, как-то считалось, что это нехорошо. То певцы… Я помню, Коля Тимченко приходил к папе и просил настроить его на этот лад, потому что это всё-таки специфическое пение. И так как у папы работала эта школа церкви, он очень хорошо это мог сделать и помочь.