Детство. Как я стала концертмейстером

Так как-то получилось, что у нас в семье трое детей было. Старший был брат, он стал инженером, сестра в хоре Большого театра пела, но закончила всё-таки певица, и всё. И детство было такое, что они не хотели играть на рояле совершенно и учиться музыке, да, как-то так, постольку-поскольку. Даже шутили, что педагог, который был, приходил, они прятались под роялем у него. А у меня получилось так, что я была поздняя довольно, потому что, как-то говорила мама, говорили, что я в три года только заговорила, но потом уже пошли разговоры. И там ковыляла я всё время к пианино и что-то там такое тренькала. И потом папа говорит: «Что ты всё время там около пианино-то крутишься?». А я говорю: «Знаешь, а я могу “Индийского гостя”, “Не счесть алмазов”, могу на беленьких, могу на чёрненьких». Ну, мне было три уже, там где-то четыре, около пяти, он говорит: «Давай в школу её». И отвели меня в школу – начались мои, как говорится, жизни. Сначала я была в районной школе, просто в районной школе была, в свои семь лет я закончила. Была замечательный педагог, а потом поступила в Гнесинскую десятилетку, которую обожаю, и закончила Гнесинскую десятилетку. И педагоги, и всё-всё было совершенно изумительно. И так жизнь сложилась дальше уже, когда школу заканчивала, то очень интересовалась концертмейстерством, потому что у нас были очень хорошие педагоги. Ревекка Исааковна Жив, была такая покойная, она с восьмого класса нас вела. Вот она научила меня профессии концертмейстерской в основном в Гнесинской десятилетке, потому что она всегда говорила: «Не играй по слуху, не подбирай по слуху, не надо, смотри в ноты». Ноты… Я думаю: что такое, я могу всё что угодно подобрать. Она так говорит. С годами сказала ей «спасибо». «Не транспонируй по слуху, – она говорила, – смотри головой, всё головой только». А потом с годами я стала понимать, что да, когда мы смотрим в клавир, мы видим… Сто лет играешь ты, откроешь – и увидишь что-то новое каждый раз. Это очень-очень важно было, конечно, поэтому и дирижёры, и пианисты, играя, например, всё наизусть, ну, всё, что угодно, это на каком-то этапе, на конечном, наверное, у солистов очень хорошо. У концертмейстеров, у музыкантов ноты дают очень многое. Ты видишь то, что вчера не видел, а завтра увидишь то, что будет что-то новое опять. Оттенки ли это – дело ведь не только в нотах – настроение, какие фразы. Ты понимаешь, думаешь: ой, я думал вчера так, а сегодня будет иначе. Тогда, когда наизусть, у нас существует ещё проклятая такая вещь, когда наш мозжечок вдруг тебе говорит: «А ты можешь забыть». Не знаешь, кто это диктует, но это бывало постоянно, даже когда училась, я в школе играла сольную программу, только бы не забыть, только эта мысль, чтобы не пришла в голову. Это почти всегда так. И потом, глядя в ноты, идёт совсем другое музицирование. Сейчас я была в Вене на постановке «Обручение в монастыре», и помню, что трудная очень музыка, так трудно всё складывалось. На последнем передрояльном прогоне дирижёр говорит ассистенту: «Проведи, – говорит, – пожалуйста». И он встал, и вдруг начал, знаете, тоже пластика, такой показывать что-то руками, и так всё зазвучало, у меня рояль запел просто. Ребята говорят: «Что сегодня случилось, как это было здорово». Поэтому, понимаете, уже всё зная, я наизусть это знала, могу играть наизусть «Обручение в монастыре». А это что-то даёт, это очень важно. Потом, когда я заканчивала школу, я до того хотела быть только Святославом Рихтером, но на худой конец, может быть, так сказать, другие фамилии не буду называть. А потом папа всё время говорил: «Ты будешь концертмейстером». Он понимал, что у меня абсолютный слух, он понимал, какая у меня память, всё понимал. И видел, как меня вела Ревекка Исааковна, конечно. Я заинтересовалась очень, и когда училась, наверное, в девятом классе, мне Ревекка Исааковна говорит: «Ты знаешь, в училище Гнесинском освободилась одна – тогда же всё было по ставкам – ставка концертмейстера в хоровом классе. Пойдёшь?». Я говорю: «Я должна с папой посоветоваться». Пришла, рассказываю папе, думаю: сейчас он мне скажет: «Ну что ты, дорогая, это отнимет у тебя время, ты не сможешь заниматься так много, как ты занимаешься». На что он только мне сказал: «Бегом». И я побежала. Это дало такую мне базу, потому что это хоровое дирижирование, это же вообще партитуры, это всё так особенно, сама область. И я до окончания десятилетки так и была. Потом мне ещё там попросили в камерном классе у вокалистов поиграть в ансамбле – это тоже мне очень много дало. Ну, в общем, когда я заканчивала школу, получилось так, что председателем комиссии был Теодор Давыдович Гутман, и он сказал моему педагогу: «Я её беру на второй курс». Когда она мне это поведала, я думаю: я уже ясно буду концертмейстером. Чего мне переть, извините за выражение, в Консерваторию, когда я могу идти в институт на второй курс? И будет тогда не пять лет обучения, а четыре. И так оно и получилось. Я пошла, я, во-первых, на вечернее поступала. Мы тогда в ту пору почти все шли на вечернее, девочки, мальчики только на основные, потому что армия грозила иначе. А нам не хотелось лишних предметов там всяких, знаете, было более облегчённое, по специальностям было всё так же, а по всяким другим дисциплинам мы, в общем, так были. И я уже работала в оперном классе, я работала в камерном классе у Сенкевич Елены Богдановны – великая была совершенно, педагог концертмейстерства, и она же дирижёр была, она немножко дирижировала, уже так подучила тоже меня.