Большой театр – тогда и сейчас

В Большом разное было, и сказать, что всё было распрекрасно, я не могу. Я не работала в Большом, была уже взрослым человеком и понимала трудности, которые папа иногда приносил домой. Было трудно порой. Любимейший мой дирижёр Светланов, обожающий, – сейчас, по сравнению с ним, русскую оперу никто так не дирижировал никогда и не будет, – но он был очень сложным. Он мог сегодня сказать одно, завтра другое. Кроме того, нельзя не упомянуть о том, что у него была жена Лариса Авдеева – это тоже имело значение. Она хорошая певица, но была Ирина Архипова, которая, конечно, стояла на совсем другом пьедестале. И поэтому папа не мог сказать о том, что, предположим, они же составляли эти докладные планы, кого в состав и прочее. И если Евгений Фёдорович хотел, чтобы пела первой, – первой всегда была Архипова. Поэтому это были свои, конечно, какие-то неполадки. Но время Большого театра было хорошо в ту пору тем, что существовал определённый план. Никто ещё не отменил этого. Даже на Западе не отменили до сих пор. Существовал план выпуска спектакля. Тогда он был больше, сейчас там шесть недель репетиций, которые подразумевают – и тогда тоже, – что существует сначала рояльная подготовка с концертмейстером. Потом – встреча с дирижёром, обязательно работа с дирижёром, потом начинались сценические репетиции. Потом был обязательно рояльный прогон, оркестровый прогон – и всё. И это занимало определённое время. Сейчас сместилось это время, и не мне, конечно, судить, хорошо это или плохо, потому что авралы в театре случались всегда, и в ту пору бывало, когда человеку за несколько дней нужно было что-то выучить и выйти спеть. Кто-то мог, кто-то не мог. Но сейчас система порой такая: «Давайте всё быстренько, быстренько, быстренько», – и это быстренько убегает, и получается, что партии не сделаны до конца. Дирижёры меняются. Раньше в Большом театре шло так: спектакль, предположим, ведёт Мелик-Пашаев. Это был тогда Мелик-Пашаев, это был пианист-концертмейстер Васильев, и уже шла определённая система: с кем бы вы ни занимались, потом к Васильеву на чистку обязательно, потом… Это была система, которая приносила очень хорошие плоды. Сейчас этого нет, потому что меняются дирижёры, и может быть так, что даже до вечера в день спектакля можно не знать, кто будет: думаешь, что Пупкин, а бывает Тютькин. И всё это очень нервозно. Папа говорил так: «Работать в Большом театре певцу – 10 лет полнокровно. Потом всё-таки начинаются некоторые изменения в голосе, уже идёт, как говорится, другая совсем жизнь, другая работа». Кто-то сохраняет, как Ирина Константиновна Архипова, до конца дней. Но это Ирина Константиновна – она одна. А в основном всё-таки бывает форсирование звука, потому что мощные русские оперы требуют большой голосовой затратности. У кого хорошая школа – выдерживает, а у кого нет, начинается крик. А крик всегда… Две связочки вот здесь всего. И от них зависит успех спектакля. Поэтому разные жизни. Разные. Даже сейчас, работая на Молодёжной программе, я могу сказать – я видела разные изменения. И не всегда они в лучшую сторону. Сейчас ходит публика – и не только последние несколько лет, а с момента, когда появились у нас «новые русские», – отношение к театру стало совсем другим. Приходят в безобразных видах, не слушают, хлопают, где не положено. Недавно мне рассказали, что, когда певец взял какую-то верхнюю ноту, публика зааплодировала, и сидящий человек закричал: «Гол!» Ему говорят: «Что вы говорите? Вы пришли в Большой театр». Он отвечает: «А что, здесь кроме оперы и балета ничего нет?». Вот и такая публика, как говорится, есть – сборная. Конечно, есть спектакли и концерты, которые собирают бомонд. Это и музыкальный бомонд, когда видишь и критиков, и… Сейчас нет такого желания у людей из театра в театр ходить. А в ту пору, о которой я говорю вам сейчас, в театре-то ходили на спектакли, думали: «На кого-то», на артиста, где-то запоминали, кто где есть. Большой театр на приметочку брал такое – может быть, всё-таки ещё кого-то использовать можно. Во-первых, в заменах, а потом и брали всё-таки и в театры, естественно. И в «Станиславского» брали. В ту пору, помню, тогда Элла Андреева, которая была первой исполнительницей Катерины Измайловой, её потом взяли в Большой театр. Были потом там и Гена Ефимов. Валентина Левко пришла тоже оттуда. То есть для этого надо было их слышать и услышать. А в то время «Станиславский» был мощным театром. Ведь в «Станиславском» я первый раз услышала «Войну и мир». Это было очень сильное впечатление, потому что за пультом был Самосуд, и, извините, Пирогов пел этого самого… кто у нас герои? Кутузов. Это было очень сильное впечатление. Потом, когда я пришла работать, я уже узнавала артистов. Лёва Морозов был, он потом ушёл в Мариинку. Это было очень интересное сопоставление. Одно дело – детское впечатление, но от музыки они были… Прокофьева уже начали исполнять тогда, уже «Золушка» шла, уже всё. Поэтому публика была другая, и театр был другим, конечно. И это я говорю не потому, что мы утверждаем: «У нас было всё хорошо в наше время». И там были рядовые спектакли, и там были иногда замены, иногда один спектакль заменяли на другой. А какого может быть качества, если люди пришли на спектакль, предположим, «Борис Годунов», а тебе дают в это время «Сорочинскую ярмарку»? Это всё-таки, вы сами понимаете, другое. Другое дело – право сдать билет было. И это случалось прямо непосредственно перед самыми выходами. Это тоже случалось.