Концертмейстер и его жизнь в искусстве

Концертмейстерство – это, конечно, тоже магия. Во-первых, с этим надо родиться, потому что кроме того, что прекрасно надо играть на рояле, надо иметь это местечко – ухо, которое очень хорошо слышит. Будь то скрипач, будь то духовик или вокалист – всё. Особенно вокалисты. Это особенная, конечно, область, потому что как бы мы ни развивались, и сделали какие угодно разумы, интеллекты и прочее, обойтись без концертмейстера не сможет ни один вокалист. Он может выстучать себе нотку. Он может заниматься с педагогом вокально. Но без того, чтобы получить концертмейстера, а уж если получить такого концертмейстера, который может тебе помочь по всем статьям, – это редчайшее явление, конечно. Мне повезло, потому что меня папа не баловал, а говорил: «Учись». И он приходил на мои концерты. Я уже была старшим концертмейстером театра Станиславского, и он слушает, говорит: «Тебе ещё надо очень много работать». Это было сказано мне, которая уже, ну, всё – я уже диплом лучших получала. И было моё счастье, когда он приехал из Братиславы – это был 80-й год. Он приехал, пришёл на концерт. Мне было 36 лет. И он сказал: «Вот теперь то». И я ему очень благодарна, потому что проще нет, как взять, сунуть на работу дитя, можно говорить: «Ты лучше всех». Он никогда этого не говорил. Он про себя так не говорил и про меня тоже. Поэтому я в особом положении по концертмейстерам, потому что я с пелёнок слушала, что делают вокалисты. И вот это «слышание» – потом я это понимала, что это ощущение дыхания певца. Если это ощущение есть, концертмейстер может работать с ним. Если нет – ты хоть что угодно сыграй, все клавиры мира, ничего не получится. Ты будешь сам по себе, он будет сам по себе. И певцу будет… он не может объяснить, ему неловко, ему неудобно, его не подхватывают. Самое главное в нашем деле – это предопределить. Вот человек поёт, и мы его повести должны. А певец даже не догадается о том, что это так. Если мы этого не делаем, то он так оглядывается и думает: «Чего-то не то». А они всё-таки позже образовываются, певцы, позже приходят, у них нет того, о чём мы говорим, что так можно. Более того, они очень обидятся, если услышат, что их кто-то ведёт. Это не то, что со скрипачами и прочими, – они в ансамбле идут параллельно. Это есть у тех, кто работает у духовиков, потому что там дыхание, это связано. В чём же у нас история получается? У нас разделяются концертмейстеры: те, которые работают с инструменталистами, и те, которые работают с вокалистами. Это совсем разные ипостаси. Потому что для вокалистов, для любых, надо очень хорошо играть. Желательно, во-первых, читать с листа хорошо. Потому что наш век такой, что порой меняется всё очень быстро – одно произведение на другое, надо прочесть с листа. Если на уровне чтения с листа остаёшься, то это очень плохо. Потому что после этого надо это произведение взять и изучить. Тогда будет настоящая работа. С годами у людей, у концертмейстеров особенно с вокалистами, образуется желание не то чтобы объять необъятное, но как можно больше постичь в том, что ты делаешь. Не только в смысле количества клавиров и разных произведений, но и погружаемости в это произведение. Вот то, о чём я всегда говорила у дирижёров, – открыть ноты и увидеть. Я сегодня это увидела и думаю: «Ну надо же, как интересно. Здесь стоит такая вилочка, здесь должно быть диминуэндо, я должна уйти. А чего я тут барабаню-то сижу?». Поэтому просто отбарабанить – это первое прочтение. Бывает часто, что человек сыграет всё, но понимаешь, что он очень мало осведомлён об этом произведении. Зрелость такая – она что человеческая, что музыкальная – это количество прочитанных книг, количество прослушанной хорошей музыки в хорошем исполнении. Это необходимо совершенно. Всё остальное приходит, конечно. Но что жаль? Я по своей, уже дойдя, как «земную жизнь пройдя до половины», могу только сказать, что в ушах остаётся многое, когда ты можешь очень быстро всё вспомнить. Из рук уходит, даже те же клавиры, которые играны, когда приходят, надо опять взять. Вот «Борис Годунов» сейчас. Я столько «Борисов Годуновых», сколько было продукции у меня на Западе, перечислить не могу. Сейчас он особый – будет работа, потому что там режиссёр Серебренников и дирижёр Василий Петренко, хороший такой тандем. Я очень уважаю Серебренникова, потому что «Нос» был совместная постановка, это было очень интересно. То, что он слышит хорошо ещё, кроме того, что он работает хорошо с певцами. Но мне прислали клавир, и я смотрю, думаю: «Я всё это знаю. Вот это из этой, а это, получается, как бы редакция Лама». И я сижу и вспоминаю, руки вспоминают, потому что из рук, из пальцев ушло. Я так сыграю, но я должна не так сыграть, а сыграть так, чтобы было ясно, что ты маэстро. Это то, что мы говорили в работе у дирижёров того времени. Редко кто сейчас так работает. Но у каждого большого дирижёра был обязательно свой как бы ассистент-дирижёр – пианист-концертмейстер, который, то, что я сейчас говорю, ведёт это, знает досконально то, что хочет маэстро, то, что нужно здесь с этим певцом или с тем. И чтобы ввести и провести его, как говорится, ввести в этот спектакль – да, это мечта каждого пианиста оперы, конечно. Со струнниками немножко другое. Там главное – тренировка пальцев, конечно, и уши тоже. И эта их совместность идёт немножко в другом ключе. Иногда даже, когда мы принимаем в молодёжную программу пианистов, хорошо сыграет, предположим. И начинает читать с листа или, особенно, если дать певца, чтобы они вместе. Я говорю: «Не играй как инструменталисту. Ты сейчас с певцом». Иногда бывают такие места, что идёт, предположим, человек на верхнюю ноту, а дальше должно быть продолжение. Так ты точно подготовь эту ноту и жди. И потом – раз, твои ощущения: «Мы закончим фразу вот так». Понимаете? Это такие мелочи, которые рождаются с опытом, конечно. Но определённо, когда берут в театры, всё-таки есть это или нет – можно прочувствовать. Иногда ошибаются, и тогда получается, что возникает пианист-тапёр. Это тапёр – профессия тоже. Не просто отбарабанить сценическую репетицию и всё, а быть вместе и соединить голоса могут многие. А избранные могут то, о чём я вам говорила. Вот, пожалуй, так.