Отпуск в Форосе. 18 августа 1991 года

Всё-таки продолжу рассказ о нашем пребывании там. Это главное дело было для меня, но для меня и Шахназарова, другого его помощника, который при нём не находился в это время, то есть он не был на службе и не ездил туда, на дачу Горбачёва, но он в «Южном» отдыхал, просто был в своём отпуске. Но у него было задание довести до ума, до последней, так сказать, уже последние штришки навести на союзном договоре. Для Горбачёва это был решающий пункт. 19-го числа должно было состояться подписание союзного договора. И это, конечно, многое бы могло спасти. И, я сам себя перебиваю, но если бы это состоялось, то реформирование Союза, а может быть, даже его и самоликвидация в перспективе могли бы произойти гладко, спокойно, без разрыва связей, без тех потрясений, которые, конечно, нанесли огромный вред всем республикам. Но не в этом дело. Так Шахназаров там сидел и по телефону с ним перезванивался. Мы с ним встречались в «Южном», готовился этот документ на подписание. Было совершенно ясно, что Горбачёв 19-го полетит в Москву на это дело. Но, разумеется, шла текущая работа. Шли шифровки, шла информация, шли другие документы. Были звонки и мне, и ему непосредственно. И мы встречались, как всегда, в определённый час, как правило, каждый день, в середине дня, обсуждали какие-то вопросы. То есть никаких тревожных моментов, которые свидетельствовали о том, что он здесь сидит, а там чего-то уже котёл закипел и вот-вот что-то произойдёт, ничего подобного мы не ощущали. Что произошло 18-го числа. Это было воскресенье, но у меня там не было выходных дней, так что я и в субботу, и в воскресенье приезжал на службу. Но на этот раз мы втроём приехали утром – Тамара Алексеевна, моя секретарь, и Ланина, прославившаяся потом. Приехали туда, а съездили пообедать в «Южный» к себе в санаторий, а обратно уже Тамару я оставил, разрешил ей побыть на пляже. Мы вернулись с Ольгой Ланиной вдвоём, рассчитывая, что день закончится раньше, чем обычно. Воскресенье. Всё-таки жарко было страшно. Я обычно там, когда приезжал, вообще-то был, конечно, не в костюме, естественно, а в рубашке и в каких-то приличных брюках. Но когда я приезжал к себе в кабинет, я уже переодевался в безрукавку или вообще сидел по пояс голый. И в таких лёгких шароварах, довольно основательно поношенных. В этом виде я и пребывал после обеда. И вдруг день уже пошёл на вторую половину – вбегает Ольга и: «Анатолий Сергеевич, что происходит?». Я говорю: «Что происходит?». Приехали какие-то четыре человека. Ну, я знаю, Болдин, эта сволочь, она его терпеть не могла вообще, его очень не любили в аппарате – Болдина, заведующего общим отделом. Она с ним напрямую общалась, потому что была секретарём, вроде референтом у Горбачёва, но всё это шло через Болдина, конечно. Все секретные документы шли через Болдина. Болдин, потом Шейнин, Бакланов. «Ещё какой-то высокий генерал, – говорит, – я его не знаю». Это Варенников оказался. «Они, – говорит, – пошли туда к Горбачёву. И Плеханов, – говорит, – с ними явился». Я, ну, опять же, никакой тревоги у меня не появилось, ну, мало ли что случается. Ну, я прикинул. Во-первых, мне нужно было позвонить Квицинскому. Он был на хозяйстве, потому что Бессмертных был в отпуске в это время, министр иностранных дел, – в Москву позвонить. Во-вторых, сама фигура Бакланова среди этих четырёх навела меня на мысль, что, может быть, опять какой-то Чернобыль случился, поскольку это ВПК, и он ведал всеми этими делами, ну, что так вот надо. Ведь Горбачёв вообще не любил на отдыхе принимать каких бы то ни было гостей – ни иностранных, которые отдыхали в Крыму, ни своих. Иногда он устраивал там перед отъездом какую-то встречу с секретарями обкомов, секретарями республик, такой прощальный вроде обед, но на дачу он не приглашал ни обедать, ни ужинать. Так что появление, да ещё из Москвы, да ещё без всякого ведома, ну, мне-то как-то уже было бы известно, что кто-то едет. Это показалось странным. Я почувствовал, что что-то чрезвычайное происходит. Ну, поскольку, я думаю, мне всё равно в Москву звонить, в Москве, наверно, знают, почему они прилетели, я снял трубку. А у меня было четыре телефона. Самый большой телефон – это через космос. В двадцати километрах, в Мухалатке, там был контрольный пункт передаточный. И снимаешь – женщина отвечает тебе, и ты называешь, кто тебе нужен. Она тебя соединяет напрямую. Такая живая, но космическая связь. Потом был ВЧ, потом был городской телефон обыкновенный и внутренний телефон между дачами и служебными помещениями. Молчит, никто не отвечает. Я снял ВЧ – ВЧ молчит, отключённый телефон. Все четыре телефона молчат, даже внутренний телефон. Вот тут у меня уже закралось какое-то сомнение, что что-то непонятное происходит. Я подошёл к окну, а у меня кабинет был в служебном помещении примерно в пятидесяти метрах от дачи самого Горбачёва, которая «Заря» называется. И я её так и буду называть – «Заря», потому что Форос – это понятие теперь уже историческое, но всё-таки это не точно топографически. На втором этаже я подошёл к окну, и там, на парапете, сидят Плеханов и Медведев, начальник личной охраны Горбачёва, который был всегда при нём. И сегодня это человек, которого все знают по поездкам Горбачёва. Он был и при Брежневе, он был и при Андропове, он был и при Черненко. И был передан, так сказать, как самый квалифицированный на этот счёт кадр, и Горбачёву. Они, видимо, почувствовали, что я на них смотрю, подняли голову оба и опустили её. Плеханов даже со мной не поздоровался. Вот тут я уже, наконец, заподозрил, что что-то совершенно непонятное происходит. Но тем не менее, поскольку Горбачёв меня не пригласил, я считаю, что он сделал это неправильно, потому что был бы с его стороны свидетель. Когда на суде Варенников говорил: «А что вы нам говорите? Вот мои коллеги, с которыми я был, не подтверждают ваших слов. А у вас с вашей стороны никого не было. Почему вы хотя бы помощника своего не пригласили?» – это Варенников ему говорил на процессе, на суде. Ну ладно. Но особенно в такой ситуации, да и вообще не принято, да ещё на отдыхе, чтобы я ни с того ни с сего пошёл бы. У нас есть назначенные часы, когда мы встречаемся. В конце концов он мог снять трубку здесь или послать охранника за мной, если уже отключили телефон. Этого не было сделано. Так или иначе я сидел и ждал. Через час они примерно уехали. С ними уехал и Медведев, начальник личной охраны. Меня удивило, правда, что его коллеги не сочли это предательством потом, когда я с ними разговаривал. Это ребята прекрасные вообще – из тех пяти человек, которые остались при Горбачёве там, в Форосе, – это прекрасные ребята. До сих пор иногда с ними встречаюсь. Они считали: ну что, он получил приказ, военный человек, да ещё в такой структуре, в такой системе столько лет. Ему приказали уехать – всё. Ну ладно, это, так сказать, мелочь.