Мстислав Ростропович, Галина Вишневская и «Летучая мышь»

«Летучая мышь» – это 1974 год, мы репетировали целый год, прослушивала Галина Павловна и Мстислав Леопольдович. И я шёл на это прослушивание как… Орловского я пел. Айзенштайна я даже в мыслях, я говорю, почти теноровая партия. Пришёл, спел. «Галочка, хороший верх, правда? Хороший. Ты будешь Айзенштайном». Я: «А». А там очередь стоит, все подслушивают. Я выхожу: «Ну как?» Я говорю: «А я Айзенштайн». – «Что?» – «Он Айзенштайна мне дал». Это было, в общем, так, для молодого артиста, который ещё не пел вообще больших партий, только пришёл в театр, второй год. И началась работа. И вот теноровые партии, если бы не 8 месяцев с Ростроповичем, я не знаю, я бы её не спел. Но вот этот мастер, не знаю как, ну, как-то, может быть, голос помог, что я мог тесситуру держать, эту теноровую, всё баритоном. Не ха-ха-ха, а баритоном эти верхние ноты брать. Ну, по молодости понятно. И репетировали, и проходит отпуск, и я в газете «Советская культура» читаю интервью с Георгием Павловичем Ансимовым в преддверии новой постановки «Летучей мыши» в театре: «Будут петь молодые артисты у нас, – говорит, – вот там премьеру будет петь Светлана Варгузова, Лариса Лебедь, Юрий Веденеев и Николай Коршилов». В «Советской культуре». Я уже знал в конце отпуска, что я премьеру. И в сентябре мы спели премьеру, и с тех пор я, наверное, спел «Летучих мышей» штук 600–700 в театре, помимо гастролей – это больше. Света спела больше, потому что она пела сначала Адель, а потом Розалинду. Это ей удавалось единственной – и так, и так. Она где-то, в общем, может быть 800–900. А так тысячный спектакль мы пели в оперетте. Ещё Лилька была, царство ей небесное, моя однокурсница. Адель пела, Света – Розалинду. В общем, этот спектакль тогда планировался очень, потому что две или три репетиции мне посчастливилось репетировать с Галиной Павловной. Ну, это, конечно, уникальнейшая певица, актриса. Когда она входила, Розалинда спрашивала: «Что это за цветы, Адель, да? А где Айзенштайн? Нет, не приходил, да? Что это…» Такая вся из себя ранимая. И когда она говорила: «Мадам Жоржетт сшила платье», открывался рот, и был такой измайловский рынок, такой был: «Я ш-…». Вот эта полярность – это что-то. И потом: «Дорогой, что? Да, ты ухо…» Вот это фантастика. Это повезло пообщаться с ней. «Слава, ты выпил бульон?» – «Галочка, понимаешь, Галочка, понимаешь, я не могу сейчас, я с ребятами разговариваю». – «Я повторяю, ты выпил бульон?» На репетиции «Летучей мыши» она приходила. – «Мы говорим». – «Я спрашиваю, ты выпил?» – «Ребят, пойдёмте репетировать, пошли репетировать». Царица, попробуй попади. С тех пор вот потом всё как-то изменилось – в доме Облонских, политика и так далее, и так далее, и не сложилось. Но, наверное, вот сейчас думаешь – уже всё-таки заложено то, что сделано, до сих пор это. Я помню все её приёмы. Вот что такое 3 пьяно? Ну, три пьяно – ну тихо, ну ещё тише в музыке. «За что, о боже мой, за что, за что, о боже мой» – надо 3 пьяно спеть, начинать. Терцет. Он говорит: «Ну вот вы, ребят, приходите с мороза, раздеваетесь, идёте в горячую воду и задницы свои в горячую ванну: “А-а, а-а, а-а. За что, за что, о”». Всё. Лучше объяснения 3 пьяно я никогда не слышал ни от кого. Галина Павловна – она была комплекс. Она же из оперетты пришла, из питерской. Поэтому у неё комплекс – то, что владение актёрским. То, что и сама она очень талантливый человек. Но она всего добилась сама, пройдя блокаду и т. д. и т. п. Она себе пробила всё, дорогу. Потому что уникальнейший человек, красоты потрясающей. Когда она... Есть такая, ну, и характер, конечно, наверное, потому что пережив всё вот это в жизни. Она ещё говорила: «Вы будете гордиться мной, как написано в книге, я стану очень известной, знаменитой». И «Тоску», когда ставил Борис Александрович, чёрный кабинет, и появление Тоски должно быть. Ей платье сшили – одно, другое. Она говорит: «Нет, пурпурно-алое должно быть. Не то». Х-р-р. И всё, или ножницами – нет, мне не нравится. И когда кусок алого появляется, и когда Маквала спела в таком же платье, она сказала: «Маквалочка, больше не надо. Не надо повторять». Это Маквала может подтвердить. Вот какая – актёрские драмы. Это тоже говорит о какой-то силе духа. Последнее я её слышал перед отъездом. Покровский поставил «Игрока» с Масленниковым. Она играла... как, забыл, её партия была, главную. Фантастический спектакль был, все были живы, и вообще, сценография была потрясающая. Так как рулетка – на ней стояли персонажи. Здорово было сделано. И вот это уже она переживала, и голос был такой немножечко где-то затемнённый. Ну, не будем о грустном. Понятно, что записывала «Тоску», отстранили, убирали всё. И она потом, ведь, это она уговорила Мстислава Леопольдовича уехать. Это было очень трогательно и печально. Шампанское – корзина была. Собраны все вещи. В одном углу стояли, он собирал всякие иконы. Они так и остались, по-моему, не смогли вывезти. Ну, там такие иконостасы были. Я, Света, Лилия Амарфий, Тамара Володина сидели, он нам рассказывал. Он был грустный, но всё равно анекдотчик был, анекдоты рассказывал всё равно. Зураб тогда был, Маквала, сидели как-то, ну, вот как-то сложилось – Солженицын, ну, вот это всё, ну, вот это. Все дела вот эти. И так, в общем, очень, конечно, было жалко, потому что это великие люди, Галина Павловна, конечно, там... Ну, хозяйка, царица. Хотя, в общем, знаменитая её фраза: «В консерваториях учатся воробьи, соловьям там делать нечего». Это её цитата. Хотя в Большом театре была Тамара Милашкина – это тембр и голос XX века. Признан во всём мире. Когда Леонтин Прайс спросили: «Вы великая Тоска, и так далее, это мулатка, всё». Говорит: «Нет, в России есть лучше, чем я, Милашкина». И сам даже Владимир Андреевич в последних интервью говорил, что когда мы видели в афише «Милашкина», и мы поём с ней, и в общем, я, как говорится, её супруг, у нас начиналась вибрация, чтобы быть, подтянуться хотя бы к ней. Насколько она была... Ну, феноменально – это не то слово. Хотя она становилась и ничего не делала. Она выражала голосом всё. Всё, то есть, был образ виден, переживание, радость, горе. Всё было в этой арии. Это Катульская. Мне не удалось с ней, к сожалению, спеть. Они уехали в 1987 году, в 1988 году, в июне, он последний раз спел Ленского в Кремлёвском.