Избрание Александра Зиновьева членом финской академии наук

Понимаете, у всех историй есть предыстория. Зиновьев, будучи абсолютно ярчайшей фигурой в логике, являл собой, конечно, не фигуру умолчания, а фигуру беспокойства… И для коллег, в первую очередь для коллег. В ЦК КПСС в идеологическом отделе как-то на счёт него не очень беспокоились. Но для коллег он был очень серьёзным препятствием для их серости, неполноценности, тусклости. Ну, знаете, на фоне вот такой яркой, ярчайшей фигуры его лекции… Это были настоящие концерты. Рассказывая о неклассической логике, решая невероятные задачи вместе со студентами, он при этом углублялся в литературу, музыку, историю, живопись… То есть это был человек насыщенный информацией. Поэтому у серых его коллег любви он не вызывал… Делалось всё возможное, чтобы где-то что-то прижать, где-то что-то не издать. И кстати, Александр Александрович, понимая, что каждый раз получить разрешение на издание книги – это решение учёного совета, трэ-тэ-тэ-трэ-тэ-тэ, стал издавать книги, отказываясь от гонораров. В Советском Союзе, ну, вы понимаете… Это вот такой человек. И целая серия его книг вышла именно так, без гонораров, и я сказала тогда, когда кто-то спросил: «Какие логики были созданы Зиновьевым, кроме комплексной?» Я отвечала: «Комплексная, многозначная… А ещё безгонорарная логика Зиновьева» – я дала такое определение. Вот. И всё было бы, наверное, более-менее так, субфебрильная температура, скажем так, да. Но в Институт философии приехал президент Финской академии наук, который считался вообще знаковой и определяющей детерминантой в мире точной науки. И он приехал именно, чтобы познакомиться с Александром Зиновьевым. Мы же не знали, что планировалось его избрание в академию… Мы не знали этого. Александра Александровича, кстати, прокатила наша советская Академия наук тогда. И сейчас, после возвращения, когда уже казалось, что всё определено, понятно, что это герои нашего времени, Российская академия наук его опять не избирает… Он член многочисленных международных академий. А вот в России с этим очень сложно. И об этом говорю очень жёстко, постольку-поскольку имею полное право… Я наблюдаю бандитские приёмы, абсолютное отсутствие морали, безответственность в избрании и пропускании в Академию наук людей, которые, мягко говоря, не имеют никакого отношения к науке. Это преступление… Это занижение уровня, уничтожение светлых явлений в российской науке, как это было и в советской. Если в Советском Союзе работал жёсткий партийный протокол, то здесь сейчас работает другое… И в академию попадают преступники, иноагенты, которые непонятно за что представляются как главные специалисты по Канту, не зная иностранных языков… Этого Академии наук я простить не могу. И вот, когда мы познакомились с господином фон Вригтом, он был у нас дома… Мы очень хорошо общались. Есть фотографии, кстати, в альбоме про Эрнста, я их показывала. Он уехал осветлённый, потрясённый масштабом фигуры Зиновьева… И мы получали потом письма, в том числе и очень смешного, банального содержания. Его жена просила рецепт моего пирога… Но это трогательно. Ничто человеческое не чуждо даже жёнам академиков. Потом однажды Анастасия Федина, его самая верная и яркая ученица, приносит нам довольно помятый конверт, который лежал в дирекции… А там был диплом об избрании профессора Зиновьева академиком Финской академии наук. Дело в том, что финны не позволяли себе решительных действий без согласования с ЦК КПСС, ЦК КГБ, как я потом говорила, это тоже было правильно. И они таким образом избрали в эту сессию Петра Капицу и Александра Зиновьева. Это был взрыв негодования… Все доносчики, которые регулярно писали доносы во все организации, разразились бурей возмущений против Зиновьева… Его освободили от заведования кафедрой логики. Поставили на обсуждение ценность, нужность и содержательность его работ в секторе логики в Институте философии… И постепенно стали обнаруживаться прогалины вокруг него. Что такое профессиональная зависть, объяснять вам не надо… Она разъедает всё, плоть до платиновых перекрытий, да. Он был слишком яркий, слишком независимый, слишком любимый… Восторженное отношение к нему со стороны Запада дорого стоило. Когда приводили цитирование советских философов, на него одного приходилось 96 ссылок для какой-то энциклопедии, а на директора Института философии – одна. Кто же это может вынести? Это очень тяжело… Тем более такой яркий, не подчиняющийся никому. Он не скандалил, нет… Но Он Был независимым государством и заявил об этом: «Я есть независимое государство… Не государство это я, в отличие от Людовика Солнца, а я есть независимое государство». Такую позицию мог себе позволить далеко не каждый. И получилось так, что, вы помните, «Серая шейка», как она лапками разбивала лёд… Мы разбивали лёд вокруг. Мне пришлось уйти из Института философии, я там продолжала работать.