Что я знала о Павле Александровиче Маркове

Марков для меня был... Я знала, что это завлит МХАТа, больше я ничего про него не знала. Да, откуда-то я взяла, я не знаю откуда, что он любит студентов. И это вообще было очень забавно, как я озадачила тогдашнего декана. Она говорит: «А вы знаете, кто такой Марков?» Я говорю: «А как же! Он завлит был у Станиславского и Немировича-Данченко. И именно он был тем человеком, который формировал новую драматургию для Художественного театра. Я знаю, – говорю, – кто такой Павел Александрович». – «А что вы ещё про него знаете?» Я говорю: «Ну, вот книжка у него есть, «Правда театра», мне очень нравится название», – сказала я. «А что ещё вы знаете про Маркова?». То есть, она меня спрашивала про будущего руководителя курса, а я же не знала, что он будущий руководитель курса. Ей, наверное, понравилось, что во мне совершенно не было лукавства. И я ну вот как есть, так и говорю, знаете, такая сибирская простота. И она говорит: «А что ещё вы знаете про Маркова?». Я говорю: «Вот я не помню, откуда, откуда-то, то ли я услышала где-то, вот тут вот в садике или у подъезда, у входа на театроведческий факультет, – я говорю: я знаю, что он студентов любит». И Татьяна Александровна так улыбнулась и говорит: «Для вас категория любви очень важна?» Я не поняла иронии, я говорю: «Ну конечно, ведь если человек любит, значит, он уже хороший человек». Что-то примерно такое я ей ответила. Ну вот. А потом был самый главный экзамен, коллоквиум, но Павла Александровича на нём не было. То есть, не он набирал, а для него набирал совсем другой человек, тоже такой, ну он во всяком случае был феномен. Я помню мы один такой спектакль странный очень смотрели с моей коллегой Мариной Александровной Тимашевой, и мы непрерывно хихикали, ну срабатывала психологическая защита от того ужаса, который царил на сцене. И я говорю: «Марина, я поняла: это не спектакль, это артефакт». Вот про этого человека, который набирал, я тоже могу сказать, что он не театровед, он артефакт. И он набирал для Павла Александровича Маркова. То есть, он лично не был в нас заинтересован. И это оказалось очень большой ценностью, потому что он отнёсся вот как отнесся бы профессор Серебряков из «Дяди Вани». Что знает, как знает, насколько точно знает, проходи – пять, не точно – проходи, четыре. Ну этого не знает, ну три можно поставить, два. То есть, у него абсолютно не было привкуса субъективности, отбора, критерия. Критерий был один, вот такой вот тупой: прочитал все книжки, которые положено, и статьи – проходишь, не прочитал – не проходишь, всё.