Борьба за сохранение школы медиевистов после ухода мастера. Помощь Дмитрия Сергеевича Лихачёва

Закончила я второй курс, всё было спокойно, ничего не предвещало беды. И тут Максим Викторович говорит: «Ты знаешь, мне прислали приглашение прочесть курс в Киевской консерватории. Я много где бывал, но в Киеве, в матери городов русских, так и не удалось побывать. Вот наконец-то появится такая возможность». Летать ему было нельзя, поэтому они с Марией Владимировной поехали поездом. Он вышел на перрон в Киеве и упал – сорвался тромб. Три суток медленно умирал там, и его вернули нам уже в гробу. Представляете? Это была ужасная трагедия, очень тяжело и страшно. У него оказалось много студентов и аспирантов – двенадцать человек, самый большой класс консерватории. Серебряков пошёл на это, понимая уникальность профессии. Когда Максим Викторович скончался, встал вопрос, что с нами делать. Решили, что будем заниматься музыкой народов СССР: кто-то Арменией, кто-то Грузией, кто-то Таджикистаном и так далее. Мне досталась Армения, я говорю: «Мне нравится армянская музыка, но я не знаю языка и традиций. Как я могу писать диссертацию?» Мы все решили, что нет, и подумали, что, может быть, ленинградская профессура возьмёт нас в класс и поможет с дипломами. Но ни один из уважаемых профессоров, самых лучших, не согласился. Ещё так потрясли бумажкой: «Вы хотите, чтобы я этим занималась?» Мы потом с этим человеком хорошо сработались, подружились, но отказ был однозначным. Тогда Сергей Владимирович Фролов сказал: «Надо идти к Дмитрию Сергеевичу. Может быть, он нам что-нибудь посоветует». Дмитрий Сергеевич написал письмо Серебрякову и сказал, что школа Бражникова – уникальная школа русских медиевистов, её необходимо сохранить. Он предложил своего ученика, недавно защитившего докторскую диссертацию, Александра Михайловича Панченко. Проректор согласился, и в середине ноября к нам приходит Александр Михайлович. Представляете, какой он был! Приносит листочек и говорит: «Я к музыке тоже имею отношение, я заканчивал музыкальную школу». Ему было 36 лет, и это было совершенно замечательное время. Он научил многому тому, чему Максим Викторович даже не думал, что нужно учить. Например, что для научной работы нужно изучить не менее двухсот рукописей из разных собраний и разного времени, иначе работа не будет достоверной. И вот так мы учились и работали.