Почему Максим Викторович Бражников не любил Шостаковича и опасался машины времени

Но у Максима Викторовича была одна особенность: он терпеть не мог музыку Шостаковича, хотя они вместе учились в консерватории. Я тогда удивлялась: как так можно не любить Шостаковича, это же невозможно! Тем более я была на премьере 13-й симфонии Шостаковича в Академгородке и слышала премьеры его последних квартетов. Ну как это возможно? Я спрашиваю: «Максим Викторович, а почему вы не любите Шостаковича?» Он отвечает: «Понимаешь, ему на мизинец наступили, а он орёт так, как будто мир перевернулся». И вот однажды я прихожу к Максиму Викторовичу. Я уже уяснила, что он Шостаковича не любит. А он в это время работал на кафедре, которая называлась «История русской, советской и музыки народов СССР». Там учились аспиранты, писали диссертации по Шостаковичу, и ему постоянно приходилось их рецензировать. Ему от этого становилось плохо. Я прихожу, а мы сидим и разбираемся, насколько эти формулы, которыми я занималась – попевки – имеют какое бы то ни было отношение к записям XII века. Я говорю: «Максим Викторович, представляете, изобретут машину времени, и мы сядем в неё, раз, окажемся в Новгороде Великом, в Святой Софии, услышим, как они поют, а потом вернёмся и всё расшифруем». Он посмотрел на меня и сказал: «Нет, я в машину времени не сяду». Я думаю: «Ну надо же, какой ретроград – и Шостаковича не любит, и в машину времени не хочет садиться». Спрашиваю: «Почему?» Он объясняет: «Понимаешь, если мы там окажемся, ты уверена, что нам понравится то пение, которое услышим? Я не уверен. Это первое. Второе, как на нас посмотрят паства? Да нас просто посчитают бесами, и всё, растерзаны будем на кусочки». Я говорю: «Ну и что? Есть же альбомы, можем обрядиться и так же». Он добавляет: «А ещё одно. Чтобы что-то понять, нужно, чтобы наше мышление в течение погружения в XII век было перестроено. Мы с нашим мышлением там ничего не поймём». «Ну хорошо, перестроим», – говорю я. Он рассмеялся: «А когда вернёмся, наше мышление снова окажется в ситуации 60-х годов. Так что машина времени нам не годится. Наша машина времени – это рукописи». На этом мы и порешили. Вы знаете, мне до сих пор очень смешно это вспоминать. Мне было уже 25 лет, но вера в могущество науки была зашкаливающей. Академгородок заставлял так думать. И так мы с ним решили: наша машина времени – только рукописи.