История открытия сочинений Фёдора Крестьянина и судьба их публикации

Потому что Максим Викторович был, понимаете, не просто православным человеком, он был человеком с очень светлым, эпическим, позитивным мировоззрением. Он видел мир светлым, ясным и понятным, несмотря ни на что: трудности с трудоустройством, жуткие истории с непубликацией его книг, бытовые неурядицы – он всё равно оставался человеком светлым. Была ещё одна история, которая его ужасно подкосила. Дело в том, что он открыл имя русского композитора-распевщика Фёдора Крестьянина. О нём знали, но произведения никто не видел. А он нашёл их в рукописи, причём рукопись совершенно удивительным образом попала ему в руки. Дело в том, что в Пушкинском доме, в Институте русской литературы, был отдел древлехранилища, и заведовал им удивительный человек – Владимир Иванович Малышев. Он прошёл всю войну от звонка до звонка пехотинцем, везде собирал рукописи, нёс их в рюкзаке и в итоге привёз в рукописный отдел публичной библиотеки. Потом перешёл в Пушкинский дом, где создавалось хранилище рукописей. Там началась мощная работа по собиранию рукописей, инициатором которой был Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Все студенты и аспиранты, связанные с древнерусской музыкой и литературой, обязаны были ходить в археографические экспедиции. Прежде всего – на русский север, где были сокровища рукописей. Что-то покупалось, но очень редко, а старообрядцы часто отдавали материалы просто так. Однажды Владимир Иванович звонит Максиму Викторовичу: «Мы принесли очередную стопку рукописей. Зайдите, посмотрите, вам там будет интересно». Максим Викторович приходит, открывает рукопись – она написана в 30-е годы XVII века, старообрядческий сборник. Он открывает, а там написано: «Стихиры евангельские. Творение царя Льва Премудрого, а распев – Крестьянинов». Творение Льва Премудрого – это текст, стихиры евангельские, а Фёдор Крестьянин написал к ним свой уникальный распев. Эти стихиры были известны с XII века, но Крестьянин создал большой распев, где каждое слово длилось до бесконечности – такое бесконечное пропевание. Всего одиннадцать стихир, потому что Иуда – предатель, поэтому одиннадцать. Кроме того, в рукописи были и другие стихиры, не Крестьянина, так что можно было сравнить, что сделал именно он. Максим Викторович увидел это и обомлел. Рукопись была записана очень сложно: текст, а над ним другие крюки, сбоку ещё один слой. То есть три текста в одном, и чтобы прочесть их, нужно было сопоставить всё и перевести на пятилинейную нотацию. Максим Викторович этим занялся и выполнил работу. Представил её в Институте искусствознания в Москве, где была серия по изданию музыкальных памятников – чёрный переплёт, единообразное оформление. Сначала издали произведения XVIII века, потом русскую оперу Фомина, а третьим номером пошла работа Бражникова. Нужно было создать точный аналог рукописи: фотографии, корректуры, исправления. Максим Викторович уже не мог ездить, и он послал меня – я сидела с рукописями и корректурой, вычеркивала лишнее, добавляла нужное, приезжала в издательство «Музыка», объясняла им: «Нет, это не картинки, это музыка, записанная давным-давно». Им пришлось всё переделывать. Перед сдачей работы в издательство Максим Викторович дал мне текст книги на одну ночь. Я сидела и плакала, читала новое слово о древнерусской музыке – не о знаках и системах, а о живом музыкальном творчестве, тесно связанном с русской народной песней, протяжной и лирической. Я утром сказала: «Максим Викторович, это гениально, я счастлива». Он спросил: «А ты ошибки исправляла?» Я отвечаю: «Иногда запятые убирала или ставила, потому что не понимала вашей пунктуации». Он засмеялся: «Там нет никакой системы, смотрю на листик – чего-то не хватает, ставлю запятые». Но в музыкальном секторе работал один молодой и очень дерзкий исследователь, болгарин по происхождению. Ему очень хотелось быть главным, и он придирался к расшифровкам: «Почему здесь крюк за половинку, а здесь за целую? Это неправильно!» Максим Викторович спокойно ответил: «Стихиры евангельские, творения царя Льва Премудрого, распев Крестьянина, а перевод мой. Если не нравится – сделайте свой». Мэтры, не будучи специалистами в этой области, решили, что он должен переделать. Максим Викторович вернулся, чтобы исправлять, и в итоге потерял место в типографии. Книга вышла уже после его смерти – он её так и не увидел. Можете себе представить?