Когда произошёл путч, я подумал: всё, мы стоим на пороге краха и гражданской войны, большой гражданской войны, большой крови. И ощущение было, конечно, неприятное. Я ходил туда, к Белому дому, вместе с друзьями, со своими, но уверенности в том, что это закончится так, как закончилось, никакой не было. Это были несколько, три очень тяжёлых дня, тяжёлых ночи. А потом вдруг всё, знаете, как по мановению руки, рассеялось. И в это было очень трудно поверить. Когда мы узнали, что путчисты бросились в Форос спасаться у Горбачёва, и что за ними отправились их арестовывать — в это трудно было поверить с самого начала. Настолько мрачной была атмосфера, настолько тяжёлые ожидания того, что предстоит. Но сворачивать никто не собирался. Все уже понимали, что здесь надо твёрдо стоять, что будет — то и будет, как говорится.