Лев Михайлов. Режиссёр музыкального театра

У него было это понимание, но… Он обладал очень тонким слухом, и не только музыкальным – весь его организм слышал и чувствовал музыку. Он часто показывал: «Она у меня в позвоночнике», – и любил играть, показывать что-то прямо физически. Всегда носил рубашки, застёгивал пуговицу до конца у горла и вдруг выходил на сцену и играл. Женщин он играл потрясающе: будь то опереточные дивы или роковые героини, или просто девочки – понимали, да, он умел их проживать. Вот это то, что… Я сам часто приглашаю талантливых, ярких, драматических артистов, потому что у них есть фантазия, и я надеюсь, что приглашаю тех, кто чувствует музыку. И, безусловно, я вижу это по их драматическим спектаклям. Но при этом есть стопор: работа с актёром требует очень осторожного подхода. Как спеть это? Как передать это? Как «по-шаляпински» интерпретировать не про власть, а про любовь? Или наоборот – не про любовь, а про будущее, про прошлое, про растерянность перед надвигающимся катаклизмом? Это вырабатывается долгим воспитанием и навыком в профессии музыкального актёра. Режиссёр должен этим владеть. И вот здесь обычно ставится шлагбаум для драматических режиссёров. Но это не значит, что все музыкальные режиссёры автоматически этим владеют. Часто нет. Бывает, что человек прекрасно играет на фортепиано, скрипке или виолончели, обладает абсолютным слухом, но этой музыки в позвоночнике нет. А бывает, что отсутствует важная часть профессии, которую называют режиссёрская фантазия. Фантазия – это моментальное умение поверить в предлагаемые обстоятельства и тут же сочинить историю. И люди в этой истории должны зажить, быть необычайными. Лев Дмитриевич входил в класс или на репетицию, и у него всегда было ощущение, что сейчас у всех поднимается температура. Все подтягивались, собирались, он мог любого вытащить на сцену, тут же с ним играть. И казалось, что каждый в этот момент становится талантливей, гениальней, ярче. Каждый выдавал что-то неожиданное, чего от него не ждал. Да, это работа с актёрами, но он учил и режиссёров. Мы варились в одном котле: всё играли, всё пели. И когда я теперь на репетициях сижу и жду, пока кто-то «проснётся», мне становится стыдно. Потому что я вспоминаю, как Лев Дмитриевич показал мне этот механизм: режиссёр и актёр – это донор и реципиент. Всё происходит на этом уровне: сначала ты донор, потом наоборот – реципиент. Они «пьют твою кровь», а ты – их. Этот обмен – почище, чем «Кровавая Мэри», понимаете?