Борис Покровский и Лев Михайлов. Идеологи театра

Я застал этот период только когда учился, когда был такой грандиозный мастер, как Борис Саныч в Большом, и такой абсолютный экспериментатор – Лев Дмитриевич Михайлов здесь. Покровский здесь никогда ничего не ставил, это я уже, когда пришёл, через несколько лет, пристал к нему с тем, чтобы Борис Саныч нехорошо, что в этом театре ничего не поставить. «Ну давай думать, – сказал он мне, – что…» И это были 90-е годы. И он же тоже… Понимаете, режиссёров много, хороших режиссёров есть, даже выдающиеся есть, но не всякому дано быть идеологом театра, а он был идеолог театра – Лёва. И Покровский был идеологом театра. Пожалуй, только их двоих я могу назвать в этой профессии в 20-м веке в России, в Советском Союзе. Хотя было много интересных работ, интересных режиссёров, но идеолог – это тот, кто непрерывно сопрягает сцену и жизнь, жизнь и сцену, одно сквозь другое: прошлое и будущее произведение, сцена, жизнь на улице, в метро, на рынке, здесь или в Лондоне, в Пекине или в Мехико. Это то, что течёт непрерывной лентой сквозь тебя, вокруг тебя. Это не то, что ты: «Так, а давайте я теперь позанимаюсь оперой Тертеряна «Огненное кольцо», давайте залезу в историю гражданской войны…» Нет. Или «Самсон и Далила» – это же библейская история: ну-ка, что там про Самсона написано, что он за силач, и что за роковая дама Далила? Нет. Это надо жить во всей истории: и Российской, и человеческой, и всё время сопоставлять, заставлять звучать, слышать, уточнять, опровергать старое, которое сегодня стало сомнительным для тебя, хотя ты сам это нашёл, сам к этому шёл, сделал ряд открытий. В связи с этими открытиями уже ассоциируется твоё имя. И ты видишь, что это сегодня не соответствует потребностям, не соответствует действительности, это вчера, это не закономерность. Вот что его непрерывно мучало и занимало. Поэтому он – идеолог театра. И Борис Саныч тоже был идеологом театра. Когда я пришёл к Борису Санычу, он говорит: «90-е идут… Нужно что-то эффектное, экзотическое! Давай «Белую даму» Буальдьё поставим!» Я говорю: «Ух ты!» Он спрашивает: «Можешь найти ноты?» Я говорю: «Я поищу». Достаю, приношу клавир, сидим, смотрим. Через какое-то время он спрашивает: «А что ещё может быть?» Ещё-ещё… Перебрали с десяток забытых или полузабытых названий, которые имели эффектное название, массу ассоциаций и пользовались успехом тогда, когда они рождались. В конце концов он остановился на опере Массне «Таис». Название мало кому что говорило, но там сталкивались вопросы религии, женщина, которая была знаменитой гетерой и в конце концов стала самой праведной христианкой… Ему казалось, что нужно что-то вот такое, уйти во что-то такое.