Уход льва Дмитриевича Михайлова

Вот этот день был страшный. Это была целая декада тяжелейших событий: в начале умер Высоцкий… Страшная июльская третья декада. Я не помню точно – 22-го, кажется, или 21-го… В общем, я был на его последнем «Гамлете» на Таганке. Он выглядел ужасно. Мы были вместе с женой, и она сказала: «Слушай, он выглядит очень больным». И вот его не стало, а в конце этой декады не стало и Льва Дмитриевича, всего 52 года. Он вышел с репетиции, зашёл в кафе через дорогу, которое все называли «Заготскот», потому что там раньше что-то подобное было, и как-то всё это случилось. Это было страшно, внезапно, неожиданно. Я уже думал, что поеду в Свердловск, и он приедет ко мне на премьеру, подскажет, что-нибудь разберёт, а его не стало. Он стоит перед глазами всегда таким: с прямой спиной, лёгкий, с сумкой-планшетом через плечо, лысина, внешность комическая, но очень-очень пружинистый – и телом, и духом. Я сейчас рассказываю, держу в руках эту книжку и честно казню себя за то, что позволяю себе часто не быть таким, приходить без нормальной температуры. Эти воспоминания, надеюсь, принесут свою пользу. Надо себя контролировать, потому что природа музыкального театра требует. Ощущение того, что это незаурядные, экстраординарные предлагаемые обстоятельства, сложно забыть. Недаром столько смертей. Каждая опера, если это не комическая, заканчивается чьей-то гибелью, страданиями, выбором смерти, а не жизни. Решительным. Всем стоит читать эту книгу, потому что здесь интересные опыты и очень искренний разговор. Это не разговор знаменитого, увитого лаврами мастера, а разговор сомневающегося, бесконечно ищущего человека, который задаётся вопросами: что такое театр, что такое опера, что такое режиссёр, что такое режиссура. Любовь – страстная любовь к профессии – двигала им. Разделения между жизнью и театром у него не было. Для меня впервые это было так явно: служение театру – навсегда, 24 часа в сутки. Ты весь на виду и живёшь по принципу «на миру и смерть красна». Это всё от него, и это всё у него было. В этом смысле он был беззащитнее, чем, допустим, Борис Саныч, который тоже много пережил: то его выгоняли, то приглашали, народные артисты жаловались в ЦК на самоуправство главного режиссёра, потому что им не хотелось участвовать в постановке оперы Прокофьева «Игрок». Им хотелось петь «Тоску» или «Травиату». А гениальная опера «Игрок»? Все голоса поломаются, зачем? Но никто не поломался.