Увлечение Виктора Никитича Лазарева византийской живописью

Лазарев, действительно, в какой-то момент, будучи учёным, понял, что он не может как бы уже находиться в тесном контакте с искусством, которое он изучает, то есть с западноевропейским искусством. И он переключился на Византию и на Древнюю Русь. Он мне признавался сам, и в этом я могу поклясться, что ему это надоело. Да. Он мне как-то об этом сказал. Но его «История византийской живописи» была переведена на итальянский язык и издана в крупнейшем итальянском издательстве «Эйнауди», туринском издательстве «Эйнауди». Это оранжевые такие книжки вот такой толщины, да? И я помню, что когда я была совсем ещё в юном возрасте, мне ещё 30-ти не было, где-то 28, наверно, была в Италии на стажировке, ко мне подошла одна итальянка молоденькая и сказала: «Ой, мне сказали, вы ученица Лазарева. Какая вы счастливая. Он ведь великий учёный, да?» Они его, действительно, и эту книгу Виктора Никитича Лазарева ценили тогда. Я не знаю сейчас, да, я далека от византинистики, никогда этим не занималась, поэтому ничего не могу сказать, кроме того, что я, когда это изучала, читала труды Виктора Никитича, конечно. Но тогда его труды ценились выше, чем труды известного учёного по фамилии Грабар. Не Игорь Эммануилович Грабарь, а Грабар, да, такой был. Но вот то, что Виктор Никитич оторвался от западноевропейского искусства, – это была такая досадная очень вещь. Потому что я это чувствовала, его реакция, скажем, на тему моего диплома и так далее. Он уже видел это как-то издалека, и он утратил живое ощущение этого искусства. А ведь это всё время меняется. Меняемся мы, меняется наше отношение к искусству, и меняется сама картина этого искусства. Потому что открывается много нового, меняются акценты и так далее.