Детство

Безусловно, я думаю, что целое поколение, которое родилось во время войны или после войны сразу, ощущало на себе тяготы этого периода — и страдания людей, искалеченные судьбы, и героизм в то же время. Конечно, рассказы близких друзей и родственников, которые с мамой рассуждали и вспоминали этот период, конечно, я впитывал, как-то может быть, неосознанно. Но я пропитался этими страданиями вместе с ними. Поэтому, это, сделало меня может быть более серьёзным. Каким я был — не знаю. Мама могла бы рассказать, если бы была жива. Оно было разным, потому что одно время я был в детском доме, когда мама тяжело болела. В школе думали, что она умрёт, поэтому они меня пристроили в Новомосковский детский дом, в котором я пробыл полтора года. Потом скитания по различным углам — у нас до 1955-го года не было жилья. Потом появилась коммунальная комнатка, девятиметровая. Поэтому, это был период тоже трудный. Зная, о том, что она умирает и дни её сочтены, она была бодра духом. Старалась, наоборот, меня поддержать, потому что, она знала, что один, ну, мы оставались часто один на один, и конечно в этом случае ребёнку, сыну тяжело. Надо что-то говорить. И что говорить? И это очень сложная ситуация. И она облегчала её, тем, что она говорила: «Всё будет хорошо, всё нормально, всё хорошо, я чувствую сегодня себя уже гораздо лучше, не волнуйся». Я помню, пришёл какой-то — ну, мы тогда искали пути всякие, не только через обыкновенную медицину, различных привлекали людей, которые грозились спасти от раковой опухоли. И пришёл один, который сразу же, как только вошёл, посмотрел на неё и говорит: «Вы что меня вызвали? Она умрёт. Я ничем тут помочь не могу. Извините, я пойду». И пошёл. Я отвёз его на такси. Я прихожу, и думаю: наверное, она убита просто совершенно — ведь человек откровенно говорит в лицо такие вещи. Я прихожу, а она улыбается: «Ты знаешь, он мне очень понравился. Очень честный, хороший человек. А всё-таки ты можешь к нему подъехать ещё раз?» Я говорю: «Да, конечно, я подъеду. Я ему верю. Я думаю, что всё получится». Вот этот неожиданный такой поворот, он меня многому научил. Потому что легче всего набросить на близкого человека негативное, болезненное, тяжёлое с чем ты сам с трудом справляешься. Но она вот избегала этого. Это, наверное, из-за большой любви. Нет, она буквально не преподавала мне никогда, потому что, она была сначала в школе старшей пионервожатой. А старшая пионервожатая — в основном это организация, организационные такие: собрать ребят, поход какой-то там и так далее. Потому что, то, что она преподавала украинский язык и русский язык, но у нас ещё первых классов не было. А потом, когда она уже обнаружила, что у неё туберкулёз, ну, врачи, то ей не разрешали с детьми работать. И поэтому она уже в школе не преподавала. Для неё это была огромная травма и потеря, потому что она любила очень детей, любила преподавание и вообще быть с детьми. Но мама старалась сделать так, чтобы я чем-то был увлечён, то есть не просто предоставлен самому себе, а был чем-то увлечён. Поэтому я попал в судостроительный кружок во Дворце машиностроителей в Днепропетровске, где я жил тогда. Потом увлёкся уже сценической работой, сценическими всякими постановками и прочее. Я был мальчиком, но мне хотелось попасть во взрослый драматический кружок — и я попал. Более того, ради смеха мне стали поручать роли стариков, и это у меня очень получалось. Поэтому я срывал бурные аплодисменты у зрителей, потому что это было ну как бы уникально необычно, ну мальчик, которому 14, 13 лет, играет старика и довольно передаёт точно походку, жесты, голос, манеру говорить и так далее. И собственно говоря, это помогло мне при поступлении во ВГИК. Потому что именно тогда, я во время экзаменов перед Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым, прочитал отрывок из «Детства» Горького — когда старик обучает Алёшу Пешкова, обучает грамоте, азбуке. И это было смешно, наверное, и нелепо, что юный абитуриент так старательно изображает старика, заглядывает вперёд. Ну сейчас я уже похож на старика сам, поэтому мне особенно притворяться не нужно. Я не помню точно: «В саду вокруг берёз гудя летали жуки». Я не помню точно: «Дедушка взял со стола книжку, громко шлёпнул ею по ладони и бодро позвал меня: “Ну-ка, иди, Пермяк солёный, иди сюда, садись! …Калмыцкая, видишь фигуру — это аз, говори аз, аз, буки» ну и так далее. Сейчас это натурально в моём исполнении, потому что я уже по возрасту близок к старику Пешкову. А тогда это было, наверное, наивно и забавно, я-то обратил внимание приёмной комиссии. Впечатления, разные были, особенно начальные. Они очень врезались в память, именно потому, что они были болезненные. Как всякий коллектив не сразу же принимают новичка — а тем более застенчивого, тихого. Сразу же идёт издевательства начинаются и трудно. Первые дни были очень тяжёлые. Я даже снял учебную свою работу, которая называлась «Помнишь», именно об этом приходе в детский дом и о первой ночи, которую я провёл в такой чуждой мне среде. А потом, конечно, я осмелел — стал материться, курить, хотя я был всего десятилетним мальчиком. И дрались мы с городскими, потому что, мы вроде сироты, мы можем такое показать, мы так можем огреть хорошенько. Увлёкся музыкой. У нас был такой духовой оркестр небольшой, который постоянно вызывали на похороны. Поэтому мне очень хорошо удавался похоронный марш — я играл на альте. И почему мы охотно соглашались и шли на эти похороны просто кого-то там, мы даже не знали кто это, потому что после похорон нас угощали, давали поесть. А так как мы жили, всё-таки послевоенный детский дом, не так уж обеспечен, как сейчас, то для нас это было дополнительное питание, оно было очень важно.