В партии зрело недовольство Хрущёвым

Я вам скажу подтверждение того, что Хрущёв кончился как политический деятель. Вот, как ни странно, почти утечки не произошло. А приобрело это широкие масштабы, вы правы, широкие масштабы. Ну, разговоры эти даже в пределах членов ЦК – это не десятки, это больше сотни человек. И это по всей стране. Поэтому казалось бы… Были один-два таких момента, где некоторые из товарищей начали уже в открытую говорить. И я об этом проинформировал тогда и Брежнева, и сказал: «Или решайте, давайте кончайте с этим вопросом обсуждения его и предварительную эту подготовку, или, понимаете, тогда приходите к какому-то концу». Потому что я прямо сказал Брежневу: «Кончится тем, что нас могут вызвать и сказать: „Арестуй заговорщиков“ или как-то он может их угодно назвать, и, понимаете, дело с концом. И я вынужден буду это выполнить. Как бы я там ни был, понимаете, за то, чтобы освободить, ну, я при исполнении служебных обязанностей. Председатель Комитета госбезопасности. А если ещё подключится к этому армия, то тогда всё». Поэтому это пресечено было. Где-то пару таких безответственных разговоров было пущено на более широкий круг, чем, понимаете, пытались они ограничить это обсуждение. И больше не произошло. Это тоже доказательство того, что Хрущёв уже, понимаете, поднадоел всем. Вы понимаете, даже когда я ещё работал секретарём ЦК партии Азербайджана, вторым секретарём, у руководства республики зрело уже такое, понимаете, недовольство тем, что одна за другой речь, одно за другим постановление о перестройке сельского хозяйства, перестройки того. Не успеем провести собрание и обсуждение одних идей Хрущёва, высказанных на каком-то заседании, в какой-то речи – новая речь поступает. Ведь партийные собрания и коллективы перестали свои вопросы обсуждать, только и обсуждали, что, понимаете, решено на таком-то Пленуме, что в такой-то речи, что в таком-то постановлении – сверху, сверху, сверху. И поэтому уже у людей вызвало обратную реакцию, уже отталкивало это. Это уже вызывало, понимаете, неудовольствие. Так это ж ещё было в 1960 году, когда я там работал. А теперь это был уже 1964-й, вот здесь уже совсем общество созрело к тому, что Хрущёв, понимаете, себя исчерпал. Это уже, между прочим, вы посмотрите, даже те, кто как-то говорит, что Хрущёв незаслуженно был освобождён или освобождён без совета с народом, что это заговор был, – между тем они же и утверждают, что уже Хрущёв как лидер, как деятель, как руководитель кончился к тому времени. И уже нового ничего не мог дать. И тот же Бурлацкий, и тот же Арбатов, и многие другие, которые пытаются сейчас сказать, что они были чуть ли не ближайшими помощниками – и всё помогали, и всё знали, и чуть ли не участвовали, – они сами утверждают о том, что уже общество созрело к тому, что надо было менять. Поэтому я думаю, что и утечки-то не было такой, как, понимаете, даже тех, кто, мне казалось, ближайшими были его сподвижниками. И такие, которых, понимаете, он и выдвигал, и как-то около себя близко держал. И те, понимаете, оказались… В общем, не произошло утечки. Во всяком случае, кроме вот этого канала, что я рассказал, к нему никто из членов ЦК, из руководителей не пришёл, ни один, и не рассказал. Да и потом, я вам скажу, после октябрьского пленума ЦК, я вам скажу, ни одна партийная организация, ни один комитет партийный нигде не выступил с возражением или приятием резолюций против решения. Ну, не то чтобы против, а как-то осуждающе. У нас такого не было, понимаете, практики, чтобы против выступали, и тогда ещё, как говорят, всё у нас было по команде сверху. Но, тем не менее, всё же, понимаете, могли бы раздаваться голоса и отдельные. И отдельные партийные организации могли косвенно как-то… – ничего подобного. Ну, а потом, последнее время он уже стал, понимаете, с руководством и с министрами, особенно с членами, секретарями ЦК, разговаривать таким языком, что, в общем, ему ничего не стоило оскорбить, унизить человека, обозвать и прочее, прочее. Это я был не раз свидетелем, когда он с Сусловым разговаривал так, что… Он обзывал его самыми плохими словами. Их даже не произнести, понимаете, сейчас – это просто не поддаётся тому, чтобы можно было, понимаете, это сейчас произнести или где-то написать. Он его обзывал и унижал, и тот стоял, молчал. Ругал он и его, и других, понимаете, он не останавливался. Мне, правда, меньше доставалось, но доставалось, доставалось, особенно когда была измена, когда Носенко ушёл, и, понимаете, это его взорвало очень здорово. И Носенко был у нас – это сын бывшего министра судостроения Носенко, но он проработал в КГБ лет одиннадцать и уже вырос до замначальника американского отдела в разведке. Он был посвящён во многие дела, которые, конечно, и представляли интерес для противника, для американцев тем более. Ну, когда он ушёл, то он меня здорово отлаял. Тем более что я к нему сунулся с предложением – может быть, обратиться к Кеннеди с письмом лично от вас по каналам, по которым он имел связь, минуя официальные каналы, что это сын бывшего министра, что это недоразумение и прочее. Ну, он меня отлаял так, что, в общем, в присутствии всех членов президиума. Ну, это было где-то ещё в 1962 году, это давно, и забылось, понимаете… Но дело в том, что он перестал нормально с людьми разговаривать. Я думаю, это уже у него появилась такая самоуверенность, и слишком он возомнил о себе. Вы понимаете, это действительно так – власть портит человека. И даже таких людей, таких лидеров, как Хрущёв, как первый секретарь, как председатель Совмина. Я убедился за свою жизнь на многих примерах, что власть портит человека. А тем более такая власть, как у нас даётся, в сопровождении этого славословия, беспрерывных газетных всяких портретов, фотографий, всяких восхвалений. Телевидения, радио, создания фильмов – каждая поездка куда-то за границу, выпускается чуть ли не на пять-шесть частей фильм, выпускается книга и прочее, прочее. Ну, товарищи, как говорят в народе, понимаете: «Скажи, что я знаю, что ты свинья, и ты начнёшь хрюкать». А тут, понимаете, беспрерывно это льётся со всех сторон. И причём, как правило, вы же посмотрите – к великому сожалению, это и сейчас продолжается. Не коллектив, не люди, которые у власти стоят, в тот же коллектив – тот же Верховный Совет, а раньше ЦК, Совмин, – один человек. Все заслуги одного. Вы понимаете, так же было: мы ушли от культа Сталина, но далеко ли мы ушли? Мы возродили снова при Хрущёве. Кончился Хрущёв, пару лет пожили с Брежневым, более-менее нормальным человеком, а потом мы его снова сделали, понимаете, гениальным, выдающимся, неповторимым и прочее. Люди портятся, власть действительно портит, искажает, и из хорошего человека делаете, понимаете. Это надо иметь великую силу воли для того, чтобы удержаться от этого. Ведь при Хрущёве в устав партии было написано о том, что только два срока. Не прошло и двух-трёх лет – и при Хрущёве изъято это из устава партии. Вот, видите как. А мы тогда, понимаете, обрадовались, и многие здравомыслящие люди сказали: «Наконец-то». Не более двух сроков, правда, там, по-моему, была оговорка – только за выдающиеся, особые заслуги можно в исключительных случаях на третий срок. Но и то уже обрадовались тогда этому, что какие-то наступили, понимаете, ограничения и какие-то рамки были введены. Но потом всё же под нажимом актива… Ну, не то что актива, а, я вам скажу, это старьё, которое окружало, они-таки заставили его изъять это. И те, которые сидели по 15–20 лет на обкомах партии, на ЦК партии, они не хотели расставаться с властью. Это да, это и структура, конечно, работала на это.