Накануне войны Сталин чувствовал себя хозяином положения

Дело в том, что события 1939–1940–1941 годов до 22 июня, мне кажется, имели на Сталина одно воздействие, заключающееся в том, что он видел в этом всём абсолютное подтверждение своего: он это сделал. Да, для него это была его игра. Причём игра в тот момент, когда Гитлер всё время поддакивал, соглашался. Для него это было колоссальное самоподтверждение. Даже этого политика, с которым никто не мог разговаривать на равных, он включает в сферу своего влияния и в сферу, так сказать, уже выполняющую его, Сталина, замысел. Я вот когда познакомился с этими документами, которые опубликованы в прошлом году, совсем недавно, я снова вспомнил об этом разговоре с маршалом Жуковым. И он это рассказывал очень, я сказал бы, живописно – даже вот с этим движением выдвинутого ящика, в котором лежало это письмо. Именно... О чём это говорит? Это говорит о том, что Сталин вообще тогда считал: если он уже написал Гитлеру и если он получил заверение – это значит, так и есть. Истина в последней инстанции. Другое дело, там рассказывает разведка или какие-нибудь дипломаты. А вот он, лично он, в этом убедился. В этом разговоре с Жуковым мне запомнилась ещё одна его формулировка, в которой он... Ну, мы много говорили. Как-то он сказал: «Да что? Да он просто боялся. Просто боялся». Боялся начала войны вот сейчас, то есть в июне 1941 года. Он не стал расшифровывать этого – то ли он это понимал как панику какую-то со стороны Сталина. Впрочем, вот эта паника, такая ситуация боязни, очень отразилась в том знаменитом документе, который был разослан 20–21 числа в округа, в котором говорилось: «Да, конечно, боевая готовность, но ни в коем случае не открывать огонь. Ни в коем случае не открывать огонь». В этом отношении сработала его, так сказать, позиция, и это Берия особенно поддерживал идею: не дай бог, не спровоцировать. Не дай бог, не спровоцировать. То есть в этом отношении опять отразилась та ситуация, когда Сталин ещё думал, что он хозяин: он может спровоцировать, а может и не спровоцировать – и тогда немцы не пойдут. Вот это состояние абсолютной уверенности в своих шагах, конечно, отразилось, очень отразилось на позиции советского военного и политического руководства. Тем более что, ну, так подумаешь сейчас – как мог даже тот же самый Жуков спорить? Сейчас его часто упрекают: «Вот, почему Жуков, так сказать, ничего не сделал?» Как не сделал? Он делал всё, что было до определённого предела возможностей. Тем более Жуков относился к Сталину не так, как мы сейчас относимся, потому что для него это был верх человеческого сознания, разума и правильности решений.