Семья Арендтов. История одного сундучка

И там, в Академии Наук, было невероятное количество людей науки. Профессор Арендт Андрей Андреевич с невероятной профессией, один из сподвижников Бурденко Николая Ниловича, детский нейрохирург. Вы себе представляете, что это за профессия – быть детским нейрохирургом? Арендт – фамилия. Он потомок лейб-медика Арендта, который зондировал и лечил, насколько было возможно, рану Пушкина. У них в семье почитался Пушкин. У них был такой сундучок с инструментами, которыми зондировал Арендт Пушкина. Рану. И Андрей Андреевич в своё время, когда был юбилей Пушкина, делал доклад на тему раны Пушкина. Я очень хорошо помню эти рисунки: послойное прохождение пули. Причём, я как-то у него спросила: «Андрей Андреевич…» – он был очень красивый, кстати, Андрей Андреевич, я потом, мы своего сына назвали в его честь, Андреем. И мой муж всегда говорил: «Ты что, надеешься, что он будет такой же красивый?» Я говорю: «Ну, что-нибудь да перепадёт». Ну, кстати, Андрей Андреевич был очень доволен. И вы знаете, он рассказывал, что… Я спросила: «Андрей Андреевич, скажите, пожалуйста, а сейчас бы Пушкина спасли?» «Сейчас, – он говорит, – ну, антибиотики, да. Но он был бы парализован, потому что пуля пробила спинной мозг». И вы знаете, у меня в глазах вот эти все картины, которые там – ну, ему помогали ассистенты – как пуля шла. Вы себе представляете?А они, его жена Евгения Григорьевна Арендт-Александрова, её сестра Дарья Григорьевна, муж сестры был директор Большого театра – Яков Леонтьевич Леонтьев. Две сестры были замужем за такими людьми. И когда мама пришла в Большой театр – а они были страстные меломанки, интересовались всем, на всех спектаклях бывали – им мама приглянулась. И потом как-то пригласили, дальше-больше, и началась невероятная дружба. Невероятная. А Яков Леонтьевич Леонтьев успел побывать в антрепризе, когда-то у знаменитого Синельникова. В этой антрепризе начинала свой творческий путь, как говорится, Фаина Георгиевна Раневская. И вот я в первый раз её увидела у них в доме. Называли они её Фаина. И вы знаете, вот там она была немножко другая, чем обычно на людях. Все они, сёстры Александровы – это Таганрог, Фаина Георгиевна, семья Фельдман – Таганрог. Они учились в одной гимназии, представляете? А потом я у них увидела в доме очаровательную женщину, которую они опекали, очень любили, Елену Сергеевну, жену Михаила Афанасьевича Булгакова. Ну, вы знаете, мир тесен. И мой свёкор, отец моего мужа, Иосиф Матвеевич Рапопорт, кстати, дача рядом, где мы и познакомились все. Он не успел пойти. Это было перед самой войной, он делал спектакль «Дон Кихота», пьеса Михаила Афанасьевича, с декорациями Вильямса. Вот как всё переплетается. У Арендтов-Леонтьевых, когда вы входили, понимаете, это не было модой тогда, это потом, и, к сожалению, сейчас, а может, и не к сожалению, это я не знаю, мода: «Ах, антиквариат!». Нет. Они любили, они любили, у них была невероятная коллекция старинных самоваров, которые потом – это сейчас коллекция в Русском музее. Вплоть до того, какой-то походный самовар Павла I. Почему-то вот я это запомнила. Такая была в кухне полка, где стояли все эти самовары. И в один прекрасный день, когда мы привели нашего друга из Питера, такого Юрия Михайловича Красовского, в открывшуюся квартиру Пушкина, где он жил с Натальей Николаевной после венчания, на Арбате. Мы входим, и Андрей мой говорит: «Мам, смотри». Я говорю: «Да». И сидит такая, знаете, ну, как тогда в хороших музеях, такая интеллигентная старушечка. Я говорю: «Ой!» Я вижу – стоит диван из красного дерева. Я его из тысячи узнаю, потому что на спинке такой, знаете, декор: веночек на накладной резьбе и бабочка, тоже из красного дерева. И когда мы «ойкнули», эта старушечка говорит: «Вы знаете, это из квартиры, это завещано нашему музею из квартиры Арендта». Андрей посмотрел, говорит: «Да, я скакал по этому дивану». Она говорит: «Да?» Он говорит: «Да». Что было правда. Причём, когда я с маленьким Андреем приходила к ним, и он скакал по этим диванам, я иногда за голову хваталась, потому что что ни диван, то эпоха. Андрей Андреевич говорит: «Ничего, ничего, оставь, пускай, пускай». Я говорю: «Ну, Андрей Андреевич». Он сказал: «Очень хорошо, я так проверю все его рефлексы». Так возвращаясь, ведь лёгкость в мыслях необыкновенная. И у них стоял вот этот сундучок. Я его помню с войны. Потому что при том количестве фарфора, уникальной мебели, уникальных картин… С нами ехала Евгения Григорьевна Арендт в эвакуацию в Саратов. Там были тоже какие-то дальние родственники. Ехали мы в теплушке. И у них всю жизнь было два колоссальных кота, как я понимаю – это Мейн-куны были. Они их обожали, всё. И она хотела их взять с собой, и Дарья Григорьевна. Яков Леонтьевич, который очень любил этих котов, сказал: «Нет. Мы не всех людей можем взять. Моя семья с котами не поедет». Ну, дом врачебный, так что всё было ясно. И одного кота звали Булёся, и пока мы ехали в теплушке, Евгения Григорьевна всё время меня за ухом чесала и говорила: «Ну, вот я Булёсю чесала, а щас тебя почешу». И вывезла Евгения Григорьевна с собой вот из этого дома две вещи. Зашитую в чёрную клеёнку, я до сих пор её помню, такими стежками, докторскую диссертацию Андрея Андреевича, которую он не успел защитить, и сундучок с инструментами лейб-медика Арендта. Ну, и когда образовался в Москве Музей Пушкина, то я была призвана для консультации и для сочувствия, и долго обсуждали как… Они говорят: «На Мойку». А потом подумали и сказали: «Нет. Здесь почти нет подлинных вещей. Собран музей, замечательно всё сделали, но вот именно вот…» Был испечён пирог, мы с этим пирогом и с этим сундучком приехали туда, и они подарили его в этот музей. И теперь, когда мы там бываем, я прохожу мимо него, ему говорю: «Здравствуй». Потому что когда мы ехали, он у меня стоял под головой, под подушкой, и на моей обязанности было, когда – потому что ехали – уже обстреливали, и поэтому мы выбегали, и в канавы – на моей обязанности было единственное – хватать этот сундучок. Вот так.