Конвульсии советского строя

Понимаете, ведь это конвульсия. Почему эти конвульсии нашей системы не были одномоментными какими-то, а растянулись на очень длительный период времени? Скажем, та же конвульсия НЭПа. Вдруг свежий воздух какой-то в экономику пошёл. Ленин говорил, что это надолго, навсегда, так сказать, вплоть до госкапитализма, вплоть до полной победы коммунизма. Ну, абсурд, как и победа коммунизма. Но я говорю о другой стороне дела – что он в НЭПе видел, так сказать, постоянный вектор экономического развития. Теперь конвульсия другая, скажем, с крестьянством. Ну, здесь, конечно, Сталин в общем предстал перед такой дилеммой. Если бы допустить фермерство, более эффективное, скажем, хозяйство, или хотя бы смешанное – это значит допустить крестьян к власти. Это значит, надо иметь фактически две партии. Потому что стоял ведь в коллективизации, если в философском, политико-философском плане, вопрос вовсе не о зерне, не о производстве – это всё производное. А стоял вопрос о власти. О власти. Сталин, конечно, не мог допустить второй партии. Второй партии – организованной, неорганизованной, но по влиянию, по идеологии, это оставалось бы крестьянством в том виде. Это была бы, конечно, сила, которая могла бы как-то конкурировать и соперничать с комиссарской партией. И поэтому вопрос о власти решил судьбу крестьянства. Мало того, что оно было коллективизировано – оно было ничтожно. Можно, конечно, говорить о давней неприязни Сталина к крестьянству вообще. Кстати, не только Сталин. Если вы почитаете Маркса и Энгельса, у них было очень много пренебрежительных высказываний о мелком производстве, о ремесленнике. Об этом, как же Энгельс сказал, то ли «об этом идиотском укладе жизни» или что-то в этом духе... Очень пренебрежительное отношение. Подлежащее, в общем-то, уничтожению. То есть подлежащее уничтожению то, что мы знаем как средний класс. Как средний класс. А это значит – и ликвидация гражданского общества как такового, ликвидация гражданского общества. То есть у Сталина это проистекало не только, и, может быть, не из личной неприязни, хотя мне кажется всё время, что у него была и личная неприязнь к крестьянам, но она проистекала из теоретических установок: среднего класса не должно быть, и крестьянства как такового не должно быть. А потом пошло это сближение города и деревни, ликвидация основных различий – кому они помешали, неизвестно, и какие они, и которые лучше, которые хуже – тоже никто не знал.