Пушкин – наш общенациональный поэт

Но я, наверно, уж довольно много наговорил, но, когда я думал о русском народе, я начинал находить себе утешение. И тут вы или зритель может подумать: «Кугультинов начинает русскому народу подсыпать не лавры, а... Что есть слаще мирры и вина? Лесть». Абсолютно не так. Абсолютно не так. Я был воспитан на русской культуре. Пушкин, Лермонтов. Как раз Густайнис вспоминает об этом, как в камере читали стихи. Я читал Пушкина наизусть, может быть, если не полностью, то, во всяком случае, много. В одном из выступлений в 1990 году я наших товарищей удивил в Верховном Совете, рассказывая им о том, откуда появилось слово, активное слово «товарищ». Вы не задумывались? Пушкин был любимым поэтом всех читающих русских людей. У него есть поэма «Братья-разбойники», и он называет их «товарищи». И с тех пор это слово стало довольно активным в русском языке. И вот я обратился в Верховном Совете, объяснил своим товарищам, откуда это слово. Ну а Пушкин в «Братьях-разбойниках», там у него и калмык, и казак с Хортицы, и разных племён представители – они друзья по делу. А на дело они пошли не от весёлой жизни, а от того, что есть нечего, одеть нечего. Вот откуда всё началось. И вот когда я говорю о Пушкине, я изучал его. Можете представить, первый переводчик Пушкина на английский язык – сэр Чарльз Джонстон. Он перевёл «Онегина» с сохранением онегинской строфы впервые. В англоязычном мире до него Пушкина признавали, но говорили: «Такой великий народ, как русский народ, должен иметь поэта. Поэтому придумали Пушкина. Это действительно прекрасный либреттист, вот такого либреттиста в мире нет – “Пиковая дама”, “Евгений Онегин”». Они Пушкина знали по либретто опер. Перевод Набокова был неудачным, первый перевод сделал всё-таки Набоков. И я ему объяснил, почему неудачно перевёл Набоков Чарльзу Джонстону. Дело в том, что для Набокова русский язык был родной язык, и он был в плену у Пушкина. И Пушкин настолько могуч, что из плена его вырваться нельзя, и он не мог сделать адекватный перевод. Он сделал построчный перевод. Я отвлёкся немного. Так вот, Чарльз Джонстон, приехав в Москву, пожелал побеседовать о Пушкине со мной. Он почувствовал, что интересный может состояться разговор о Пушкине с человеком, который не только читает, но и думает о нём. И воспитанный на русской культуре, я говорю об отношениях народов – русском, допустим, и калмыцком. Уж я не буду говорить о Пушкине: для калмыка он святой. Не только потому, что «друг степей калмык», а в «Евгении Онегине», «Капитанской дочке» – всюду вы найдёте огромное количество калмыков, присутствующих в творчестве Пушкина. А калмычку как он воспел? «Прощай, любезная калмычка. Чуть-чуть, назло моих затей, меня похвальная привычка не увлекла среди степей вслед за кибиткою твоей» и так далее, и так далее. И особенно он изучал историю калмыков. У него на Мойке в библиотеке лично была дарственная книга монаха Иакинфа Бичурина, первого в Европе настоящего синолога, который изучал Китай изнутри, а не извне. Великого учёного Бичурина, монаха Иакинфа, в миру Бичурина. И потому Пушкин в первом варианте у него написал не «друг степей калмык», а «сын степей калмык». Вы слышите свист ветра? «Сын степей». Гласные и «с» – это поэтически. Инструментовка самого стиха, строки была великолепная. Но, познакомившись с историей калмыков, он понял, что народ, который всего лишь в степи находится 150–200 лет, не может называться сыном. И он во имя истины слово «сын», так прекрасно звучавшее в строке, заменил словом «друг». Вот это, конечно, хуже, чем сын. Философия Пушкина. Я недавно выступал перед студентами, профессорами одного учебного заведения. И когда я сказал, что Пушкин и сейчас не прочитан, и сейчас вместе с нами работает, что он сделал огромный вклад в космонавтику нашу, на меня посмотрели… Что тут-то можно сказать – Пушкин и космонавтика? Уж неужели он карла, которого Руслан держал за бороду, выдал за космонавта? Разумеется, я не могу так примитивно Пушкина к космосу подтягивать. А дело в том, что когда получил свободу Королёв – это мне рассказывали, Королёв, Глушко, величайший учёный, – он стоял в кузове открытой машины. Мороз, холод, ветер. Спросили у него: «Академик…» Да, в лагерях у каждого были свои клички, и интересна была кличка у Королёва – Академик. «Академик, ты куда?» – спрашивают его. – «Рецидивист, жулик, вор, бандюга кто ты?» – «За ксивой», – отвечает он. Ксива на жаргоне – это бумага, документы. Кто-то говорит: «Ты же дуба врежешь», потому что он в бушлате, пронизывающий ветер. «Дотянем», – сказал Королёв. Жулик, который был в тёплой шубе, вдруг снял с себя шубу, бросил ему: «На», – сказал. Королёв набросил на плечи, одел эту шубу и не получил пневмонии, не получил воспаления лёгких. Почему бросил шубу тот? Все читают Пушкина – заячий тулуп Гринёва. Где-то в подсознании, в подкорковом сознании у этого человека был заячий тулуп, который спас ему жизнь. Если бы шуба не была кинута в кузов этой машины, если бы он в бушлате получил воспаление лёгких и умер Королёв, бог знает, взлетел бы ли Гагарин и сколько бы лет ещё потребовалось. И через Пушкина, если рассматривать уже взаимоотношения калмыков, то поразительные вещи я наблюдаю. Калмыки вошли в состав России в 1609 году, в смутное время, так называемое Смутное время, при Василии Шуйском. В 1609 году. И служили честно, защищая Россию. Умный человек Шуйский поставил одну задачу перед калмыками: «Берём под свою высокую руку, будете жить в России, всё, земли навечно даём вам», – вот территорию, которую занимаем сейчас, – «при едином условии, если будете защищаться сами только от юга». А Кавказ весь тогда делал набеги, доходил до Самары, потому что там война с Лжедмитрием, поляки, литовцы в Москве. Ну, кому защищать было юг? Нашёлся народ.