Арест Всеволода Иванова

То есть такая дилемма – или уйти из жизни, или, ну, скажем, Всеволод Вячеславович не подчинялся в смысле творчества. Так на момент его смерти неопубликованного осталось больше, чем опубликованного. Вы понимаете? Потому что такие твёрдые правила к этому соцзаказу. И если писатель не воспевает коллективизацию и прочие чудеса сталинских пятилеток, то его просто не печатают. Нужно было обладать недюжинной силой воли, чтобы продолжать писать, не имея никакой надежды, что это будет издано. Ведь вот сейчас под одной обложкой изданы два романа – «Кремль» и «У» – в «Советском писателе». Но это же прошло 60 лет с момента их напечатания. Причём в них есть просто какие-то пророческие провидения. Ну, например, чего стоит такая фраза, что «наркому обязательно нужна была Советская Республика в Афганистане», – 60 лет тому назад. Вот я лично только изо всех сил старалась, чтобы в мой дом не проник страх. Потому что, вы знаете, мне кажется, что если человек уходит в болезнь, то он непременно захварывает. И если человек боится, то он делается жертвой этого страха. Поэтому, когда ночью здесь, в Переделкине, приехали из «Известий», где Всеволод Вячеславович работал как корреспондент, и сказали, чтобы он собирался для поездки в лимитрофы. Тогда прибалтийские страны назывались лимитрофами. Между прочим, я так и не знаю, как это расшифровать, но назывались они лимитрофами. И вот он с делегацией журналистов направлялся в эту поездку. И вы знаете, я абсолютно не испугалась, потому что ночью из редакции приезжали часто. И вообще, так как у Сталина была бессонница и он работал по ночам, то некоторые руководители учреждений вообще ночевали в своём учреждении. Поэтому вот такая ночная – что немедленно собираться и ехать в заграничную поездку. И я собирала ему чемодан совсем не в тюрьму, а собирала чемодан для заграничной поездки. И когда утром, – тогда ещё не Борис Леонидович был нашим соседом, а Малышкин, – Малышкин прибежал, он жил на той даче, где сейчас музей Пастернака, а Пастернак жил тогда на другой улице. Там теперь живёт, по-моему, Сажин, в той даче. А с другой стороны, с левой стороны, Александр Николаевич Афиногенов, драматург. Они прибежали ко мне, так сказать, выразить сочувствие. А я им говорю: «Да какое сочувствие, он уехал в командировку». Они просто отнеслись ко мне как к сумасшедшей или как к нежелающей говорить им правду. Но я была убеждена, что он уехал в командировку. И он действительно уехал в командировку. Понимаете, что это было? Так твёрдое желание отвести беду, как, знаете, птица летит в сторону от гнезда, чтобы спасти своих птенцов. Так вот, я не хотела верить в этот рок, и я в него не верила. Это странно, но это факт.