Самоубийство Фадеева

Вот предшествовало самоубийству несколько недель, когда он был на грани. Его жена, Ангелина Иосифовна, уехала, как актриса Художественного театра, на гастроли. И перед тем, как уехать на гастроли, она сына младшего, Мишу, поместила в «Сосны», в санаторий, где детей и учат, и лечат. А Александр Александрович в это время находился в Кремлёвской больнице, куда он довольно часто попадал. И, выйдя из больницы, он взял Мишу из «Сосен». И, как Миша написал об этом, это было опубликовано в «Литературной газете», он с ним не расставался. Он даже клал его спать на двуспальную кровать, а не в его комнату собственную, Миши, которая была внизу, а кабинет и эта же спальня наверху. И когда он ехал в Москву, то он Мишу брал с собой. А каким образом я это узнала? От самого Миши, в самый трагический момент. Это было воскресенье, лето. Вся наша большая семья в сборе. Влетает работница Фадеева, которую звали Августа. Её какие-то воспоминания тоже в «Литературной газете» были опубликованы. Она вбегает с криком: «Хозяин застрелился». Я хватаю телефон и набираю Кремлёвскую больницу, зная, что туда прикреплён Александр Александрович, и набираю скорую – общую, городскую. Вызываю оттуда и отсюда. Пока звоню, всем членам многочисленной семьи говорю, чтобы бежали и искали врача по Переделкину. Знала, что один из сыновей Кассиля врач, – вот, к Кассилю надо бежать, может быть, ещё где-то есть врач. В общем, все, чтобы бежали, искали врачей по Переделкину. А Всеволоду Вячеславовичу говорю: «Беги туда. А я, как кончу звонить, так...» Значит, пока я дозванивалась, уже у калитки я столкнулась с Всеволодом Вячеславовичем, который не прямо побежал, а сбегал за Фединым. И мы вошли в дом втроём – Федин, Всеволод Вячеславович и я. На кухне была эта Августа. В столовой сидела Книпович. Она вот прямо... я её вижу. Она была похожа не на человека, а на экспонат из музея восковых фигур. Она сидела в каком-то восточном пёстром халате, бледная, совершенно неподвижная. На наше приветствие она ничего не ответила и сидела совершенно окаменевшая. Мы поднялись по лестнице и на двуспальной кровати увидели мёртвого Фадеева, причём он лежал на подушках, и револьвер был очень далеко откинут. Меня это удивило. Я потом спрашивала специалистов – мне объяснили, что рука, естественно, разжимается, а когда предмет падает, он всегда падает дальше того места, где он упал. Это мы все знаем – когда что-то роняем, то потом искать надо не тут, а дальше. И я увидела на прикроватной тумбочке портрет Сталина в рамке. Никакого письма там не было. Но у меня сразу возникла мысль – где Миша, что с Мишей? Поэтому я сказала Федину и Всеволоду Вячеславовичу: «Я бегу отыскивать Мишу, а вы вызывайте, звоните в ЦК, звоните в прокуратуру». И я спрашиваю у Книпович – она мне опять ничего не отвечает. Спрашиваю у этой Августы. Она говорит: «Упустила я парня, потому что послала я его позвать папу. На стол накрыла и сказала, чтобы он по дороге постучал в кабинет Книпович, потому что она у нас жила в это время. А она с лестницы скатилась с криком “застрелился”, и я мальчика потеряла, я не знаю, куда он делся». Значит, я побежала в сад, нашла Мишу в кустах и привела его к себе. Он об этом написал в «Литературной газете». Привела его к себе, положила его на постель, его так трясло, вот так вот подбрасывало. Ну и я применила ложь во спасение. Я ему сказала: «Не волнуйся, уже приехали доктора, папа жив, всё будет хорошо». Но я никак не могла унять его дрожь. Я его поила горячим, я его закутывала, а его всё трясло и трясло. И еле выговаривая, он мне сказал, что папа, как взял его из «Сосен», с ним не разлучался, но оставлял его в машине, когда шёл в какое-то учреждение, ему велел ждать в машине. И об этом тоже было написано в «Литературной газете». Накануне он у себя на квартире, на московской, встречался почему-то странно с двумя людьми, на моей памяти близко не общавшимися, – с Погодиным и с Маршаком. И Мише не велел идти на квартиру, а ждать себя в машине. И когда они приехали домой, то он сказал Мише: «Ты ложись спать, меня не жди, мне надо ещё куда-то зайти». И ушёл. Ну, как потом выяснилось, у него была поблизости любимая женщина – Клава Стрельченко, но я тогда об этом понятия не имела, узнала после. А разговоры, которые были с Александром Александровичем, они всегда вертелись вокруг литературы и каких-то злободневных событий, но личной жизни никогда не касались. И Миша в своих воспоминаниях пишет, что когда его послала... что он долго читал книгу, но не дождался, когда папа придёт, – уснул, а когда проснулся, то папа уже был на ногах. И – это домработница в воспоминаниях пишет, – что он приходил на кухню, но не стал завтракать. Поднялся наверх, но Миша не пошёл гулять и услышал выстрел. Но он не понял, что это выстрел, а потом сообразил, что это был выстрел. Книпович, которая была рядом в библиотеке, почему-то ничего не услышала. А Мишу работница послала позвать отца вниз. Миша увидел мёртвого отца. И, как Миша пишет в своих воспоминаниях, никакого письма на прикроватной тумбочке не было. То есть в этом мои воспоминания совпадают с Мишиными. Миша первый вошёл, мы втроём вошли дальше, и письма никакого не было. Вот когда они все уехали, появился Борис Леонидович. И Борис Леонидович сказал, что он всё время стоял у забора и смотрел, когда же вас наконец оставят одних, потому что мне необходимо было с вами поговорить. Он сказал: «Я себя чувствую смертельно виноватым, потому что я на днях встретил Сашу, и он мне сказал: “Борис, мне необходимо с тобой поговорить”. А я ему ответил: “Мне с тобой не о чем говорить, потому что мы с тобой на всё смотрим не одинаково”». И вот сейчас он заплакал, Борис Леонидович, и сказал, что чувствует себя страшно виноватым, потому что он не проявил достаточно чуткости, достаточно милосердия. Он видел, что человек сам не в себе, и отказался с ним беседовать. Ну, мы как могли, утешали Бориса Леонидовича и говорили, что каждый из нас может себя обвинить, что видел человека в каком-то крайне тяжёлом состоянии, но не принял никаких мер. Но какие меры можно было принять?