Елена Сергеевна Булгакова. Моя наставница

Как только вот мне хотелось и о чём-то спросить, и просто пообщаться, и почитать дальше, я практически у неё читал всё, что было тогда у Булгакова не опубликовано, а не опубликовано было всё. Кроме «Собачьего сердца». Вот «Собачье сердце» просто я не спрашивал, потому что я получил его из других рук, поэтому я его читал и не стал её беспокоить. Она ж не знает, каким образом, насколько я могу быть закрыт, насколько я могу быть открыт, не дам ли я кому-то почитать. Тогда уже рукописи, я знал одну историю, когда рукописи уходили от неё, кто-то взял, так сказать, под честное слова, ну, естественно, перепечатал себе и так далее, и так далее. А кроме того, конечно же, это прогулки с ней по Москве, она ходила к какой-нибудь своей подруге на Арбат и брала меня с собой, это разговоры, это какие-то события, которые происходили - шестидесятые годы были чрезвычайно насыщенные. Я сижу у неё дома, вдруг звонок, и брата Кеннеди убили, сообщение о том, что его убили. Я это помню, я просто был в это время у неё. Снятие Хрущёва, которое я тоже вспоминаю, вот это, не знаю, производит ли это, так сказать, производит ли это то впечатление, но мы тогда очень с ней смеялись. Это должно было быть (Хрущёва сняли четырнадцатого октября), а это было, ну, числа пятнадцатого-шестнадцатого, может быть, семнадцатого октября. Во МХАТе шёл спектакль «Мёртвые души» в инсценировке Булгакова. Я сижу у неё дома, скажем, на следующий день после этого спектакля. Ей звонок по телефону, мобильных телефонов, понятно, нет, и телефоны, так сказать, не стоят вот рядом, а надо идти туда, где-то в районе кухни, у неё там была трубка. Значит, она берёт: «Здравствуйте, Василий Осипович». И я понимаю, что это звонит замечательный артист МХАТа Василий Осипович Топорков. Она что-то слушает и начинает смеяться. У неё такой был смех не громкий, не заливистый, а такой как бы немножко придушенный. Ха-ха-ха, вот так примерно она смеялась. Вот этот её смех, который я помню, так сказать, уже шестьдесят лет, она, значит, смеётся, делится впечатлением, и потом мне рассказывает. Вот идёт этот спектакль. Он идёт к этому времени уже больше тридцати лет. Артисты, даже замечательные, такие как, Ливанов, Зуева, Станицын, Грибов, они уже играют этот сотни раз. И, так сказать, идёт как идёт, и зритель пришёл, кто-то школьники, кто-то, так сказать, постоянных, из таких, ну, зашедших, из приезжих, может быть. И идёт к концу. Сцена на балу у губернатора. Врывается там пьяный Ноздрёв, скандал, и губернатор, которого играет Дмитрий Яковлевич Станицын, произносит гоголевскую фразу: «Гоните Ноздрёва вон и зятя Межуева тоже». Но зал-то, весь наинтригованный, думает в это время о Хрущёве, поскольку сняли не только Хрущёва, но его зятя Аджубея. Это почему-то аллюзия у кого-то сработала, и кто-то хихикнул, кто-то второй – тоже щёлкнул, хихикнул. И зал начал рыдать от смеха. Понимая, кто-то, кто не понял, тому подсказывали, и все стали рыдать от смеха. Актёры, не понимая, в чём дело, но они проснулись, они почувствовали, что зал живой, как тридцать лет назад. Они-то играли спектакль так, как он никогда не шёл, наверное, с тридцать какого-нибудь четвёртого года. Ну вот, это тоже было при мне, и, так сказать, это ассоциируется у меня всегда с Еленой Сергеевной, с её точными, меткими, иногда едкими интонациями, но всегда смягчающимися весёлым и лукавым юмором. Она была очень общительным человеком, очень легко чувствовала себя в обществе. Ну и богатейший опыт, достаточно посмотреть её дневники. Вообще, она была наделена, несомненно, литературным даром, это сказалось и в её переводах. Кстати, она ещё переводила, скажем, пьесу «Ануя Беккет», текст которой, (при мне обсуждалось), привёз ей из Парижа Рихтер. Но при этом, она с людьми, которые были чужды или враждебны, она умела быть закрытой и не пускающей к себе. Это мои наблюдения. Всё-таки, ну, я тоже не Фёдор Михайлович Достоевский, и всё-таки моё общение с ней в основном было, когда мне было от пятнадцати до двадцати лет, поэтому я тоже не буду мою сегодняшнюю, так сказать, аналитику перекладывать на то восприятие. Тогда я просто восхищался этим человеком, как бездной познаний в области литературы, даже не в смысле, не как литературовед, ямб, хорей там и так далее, а она людей этих знала! Всё-таки Анна Андреевна Ахматова ей стихи посвящала. Другое дело, что я вот тут должен сказать, что я во второй половине шестидесятых годов стал бывать у неё крайне редко. С одной стороны, ну, потому что это молодость, и ты занимаешься своей жизнью, тебе немножко не до стариков. Она не единственная, по отношению к кому я был в этом смысле, наверное, неправ, но это свойство молодости. С одной стороны. С другой стороны, это даже не то, что я перестал быть ей интересен, а просто такое количество людей, такое количество звонков, от, ну как теперь, тогда не было такого выражения «двадцать четыре на семь», да, вот это действительно каждый день этот звонит телефон, приходят люди, редакторы, читатели, литературоведы, театроведы, актёры, режиссёры, ну, просто писатели, которые хотят с ней познакомиться, и, и ты уже чувствуешь, что ты не то что не нужен, ну, просто слишком много. И я начинал думать, что ну, что же я буду зря лишний раз беспокоить её, она что должна уделять мне внимание, когда у неё сидят люди. Ну, во-первых, действительно гораздо более интересные, чем я, а во-вторых, те, от которых может зависеть публикация Булгакова, и поэтому я количество собственных звонков и визитов как-то немножко подсократил. Иногда об этом жалею, иногда думаю, что может быть всё-таки всё в жизни, как правило, бывает правильно, поэтому… Ну и кроме того, и характер у человека портится, я имею в виду не её характер, а свой характер. И поэтому может быть то, скажем, она как-то одно очень тёплое слово обо мне написала в письме отцу, я как-то даже думал публиковать его. Ну, во-первых, немножко это хвастовство, а во-вторых, там она как бы не очень хорошо отзывается об одном человеке, который мне достаточно дорог, и поэтому, так сказать, публиковать это письмо, чтобы похвастаться, так сказать, её словами обо мне, а с другой стороны, невольно чуть-чуть репутацию другого человека понизить. Ну, вот дождётся письмо, может быть, когда-нибудь своего времени, когда-то вообще никто не будет знать ни кто такой я, ни кто такой этот человек. И поэтому я хотел остаться у неё в памяти, как такой, ну, более-менее симпатичный подросток, а не нахальный юноша.