Единственная роль у Рязанова

Ну, и короче говоря, я его как-то увидел в зале Чайковского, уже когда он был старый, весь в бороде. Он мне невероятно понравился. А я начинал картину об Андерсене — «Андерсен. Жизнь без любви». И там был такой персонаж — Бог, но Бог в сумасшедшем доме. Вот иди, разберись: то ли он Бог, то ли сумасшедший — никто, так сказать, не знает. Вообще никто не знает границы между нормальным человеком и человеком, который поехал умом. Во всяком случае, когда к Вячеславу Васильевичу подходит мальчик — Андерсен в детстве, — и говорит: «Слава, я уж буду называть его Слава, потому что я его очень любил и люблю» — спрашивает: «Не веришь, что я Господь Бог?» И он отвечает: «Да будет дождь!» И — бум! Раздаётся гром, молния, ливень, и так далее. Вот иди, верь или… Бог это или не Бог. Неизвестно, никто не знает. Во всяком случае, когда я ему это предложил, он уже почти не снимался и сказал: «Ты знаешь, я уже не снимаюсь». Я говорю: «Ну, почитай сценарий». Я ему дал сценарий. Он сказал: «А это не насмешка?» Потому что, как человек верующий, боялся. Я говорю: «Нет, что ты! Это очень важно, это ключевая роль. Она небольшая, но очень значительная, имеет огромное значение для нашей картины». Он прочитал, и мы сговорились, что он будет сниматься. Он приехал ко мне в Питер — там мы снимали много всего… И надо сказать, что эти съёмки нас очень сблизили, просто… Ну, стало такое, я бы сказал, почти родственное чувство, мы очень друг друга оценили, полюбили, так сказать, уже близко, в работе, и так далее. И я должен сказать, что он меня, конечно, поразил. Ну, просто если вдуматься: был ли у нас в Советском Союзе актёр так награждённый, чтобы быть и лауреатом Ленинской премии, и Героем Социалистического Труда, и Народным артистом СССР, и я уж не помню, чем ещё там вообще — всё, что можно было только, у него было. И казалось бы, что он должен купаться, как сыр в масле, командовать налево-направо… Но он был один из самых редких для меня людей, с кем приятно общаться. Он был очень застенчив, очень добр, очень скромен, никогда не выпячивал себя, никогда ничего для себя не просил — это исключалось просто-напросто.