Актёрский масштаб Михайлова. Позднее признание нашей картины

Саша был звезда. Нет-нет, это сейчас ещё будут говорить, что Баталова вы сделали звездой. Он был звезда, и уже мощная звезда. У него до этого было «Одиноким предоставляется общежитие», кажется, да. Уже была картина «Сильные духом». Да у него десяток уже был. Уже были «Мужики», надо сказать. «Мужики» — очень популярная картина, она была до этого фильма. Саша был звезда. И к нам он пришёл звездой. Поэтому он несколько удивил окружающих в этой роли. Потому что в такой резкой, характерной роли его не видели. А звезда он был. Знаете, у Станиславского есть путь, который он сначала предлагал — путь интуиции, так сказать, каким он шёл в своих поисках. Потом он уже стал это оформлять в более жёсткую систему. Но по моим ощущениям, путь интуиции самый правильный, самый чёткий. Он, конечно, самый опасный, потому что предугадать результат не так легко, когда ты идёшь, просто доверяя своей интуиции, а не вычерчиваешь какой-то график движения. Поэтому ни черта я об этом не думал, и Саша не думал об этом человеке. У нас был материал, и нам было интересно воплотить этот материал. Я на этом фильме был очень свободен. Даже более свободен, чем на «Ширли-Мырли», потому что там ещё существовали цензурные ограничения, которые вмешивались. А здесь нас почти не ограничивали. Мы двигались вперёд, имея материал, и зная, что рассказываем историю, которая заставит людей поплакать, посмеяться и задуматься о жизни. Если бы мы стали всё это оформлять в слова, вербализовать, как сейчас говорят, мы бы убрали что-то очень живое из работы. Поэтому я шёл ситуативно. Начинали новую сцену — и уже решали: как он себя ведёт, что происходит. Начинали разбирать текст. И очень много для меня значило: вот это смешно, это работает, давайте сделаем так. Всё вокруг этого организовывалось. А потом я смотрел сцену и говорил: получилось. Единственное, я помню, что в самом начале, когда он стал делать этого «дурачка» — конечно, в кавычках, наивного жителя сельского, русского человека — он стал немножко в эту сторону пережимать, стал уже совсем, так сказать, дурачком. Я ему сказал: «Тю-тю-тю, Саша. Эти люди выиграли войну. Вот этот Вася на передовой будет незаменим со всей своей наивностью. Он не полезет под пули, он найдёт хитрость, он языка возьмёт, он сделает. В танке или где-то ещё — он не задумается, идти вперёд или назад, он всё знает». Вот это замечание я помню. И мне самому понравились эти слова. Нужно было держаться в рамках: он странный, чистый, наивный, но когда его прижимают в угол, он говорит: «Так, стоп». И становится другим — жёстким, несгибаемым, двигающимся по очень твёрдым рельсам. И вот такой человек существует в картине. Думаю, все понимают, что он не только «ах-ах», но и могущий. Когда он с женой выясняет отношения, и голуби для него становятся принципиальной вещью: «Лучше, что ли, в 66 играть, что ли?» — говорит он, когда она его попрекает голубями. Он актёр огромного диапазона. В кино он использован лишь частично. А его театральные опыты я не видел, но говорят, что он был очень хороший Иван Грозный. Может быть, где-то остались записи, надо посмотреть, показать. Он большой русский артист. По-настоящему большой. И честно говоря, я не думаю, что после 84-го года, когда мы сделали картину, — ему было 40 лет тогда, — у него были такие же серьёзные большие роли. Это всегда бывает: одна мега-роль затмевает всё остальное — и режиссёра, и актёра, и художника. Всегда будут вспоминать её. Конечно, то, что он сделал, то, что мы все вместе сделали в «Любовь и голуби», — получилось мощное созвездие. Картина стала знаком, мифом, легендой. Но прежние его роли ни в коем случае не отменяются. И после этого он работал очень активно, у него не было года без главной роли. Просто я сейчас не вспоминаю, но они были. Да, эту картину затмила, она стала его звёздным часом. Не знаю, насколько ему это льстит или раздражает, что его вспоминают только в связи с «Любовь и голуби». Но это факт. И всё равно — он превосходнейший актёр в разных ипостасях. Фильм наш положили на полку. Закрыли, уничтожали — началась антиалкогольная кампания, требовали убрать все выпивки. Бредовое замечание. Но стоило оно мне чрезвычайных затрат нервных. Через три месяца пена сошла, картина вышла. Но вышла вторым экраном, ограниченным количеством копий. Хотя потом копии допечатали. Вышла без рекламы, без кампании. Она была изгоем: нельзя было её нахваливать, уже пошла борьба с алкоголизмом. Я не сделал никаких поправок к картине, не согласился, был отстранён от фильма. Там чего только не было. Чушь полная. Но в итоге всё-таки она вышла. И в связи с этим её не послали ни на один фестиваль. А я убеждён: она могла бы стать победительницей фестиваля. Но не случилось. Зато потом, в 2009 году, её признали — не лучшим фильмом года, а лучшим фильмом всех времён и народов, что называется, советского или даже российского кино. По-моему, это было к 100-летию кинематографа: были опросы критиков и зрителей. И тогда её признали. Сравнивали «Москву слезам не верит» и «Любовь и голуби». Я ещё помню, когда в 90-е годы печатались кассеты, всегда на первом месте была «Москва слезам не верит» по количеству, а потом «Любовь и голуби». А дальше уже другие картины. Но где-то на рубеже 2000-х «Любовь и голуби» стала выдвигаться на первый план. Прошло лет двадцать после выхода, и сейчас, по-моему, она безусловный лидер зрительской любви. Она обошла «Москву слезам не верит» и очень любима зрителями. Очень любима. Конечно, все, кто участвовал в картине, воспринимают это так: мы никаких заявок на такой статус не делали. Мы снимали, чтобы было смешно, чтобы было талантливо. А видите, на какой статус претендуем. Я думаю, сейчас она занимает самую высокую позицию по любви и обаянию. Талант — талант, которому не мешали раскрыться. Я был влюблён в актёров во время съёмок, только смотрел. Поправки были, репетиции были. Но откуда это всё бралось? Ведь Теняковой не было сорока, когда она сыграла бабу Шуру. Юрскому пятидесяти не было. А какие они — изумительно узнаваемые деревенские персонажи. Я помню, придумал: когда он снимает ремень, давайте сделаем, чтобы брюки были немного расшиты, чтобы совсем. Таких вещей масса. Они рождались прямо на площадке. Очень важна атмосфера. Когда она создана, актёры предлагают что-то, а режиссёр подсказывает. Я с удовольствием всё подсказки делал. Я знаю, актёрам это нужно, это вкусно. Когда он не просто взял, подошёл с топором, перепрыгнул — а здесь ремень снимается, брюки поднимает, одной рукой придерживает, у него шапочка падает… И вот это всё создаёт жизнь. Шапочка, привезённая с курорта, тоже важна. Эти детали дают очень многое. Люди потом в десятый раз смотрят фильм и вдруг замечают: «А, вот это я не видел». Это очень важно. Он в прекрасной форме. Я любуюсь, как он выглядит. Мы с ним вместе преподаём во ВГИКе, встречаемся чаще, чем раньше. Каждый раз я вижу, в какой он блестящей форме, как он себя готовит. Скорее всего, ждёт роли. Худощавый, молодой. Ему лет 55, максимум 60 он выглядит сейчас. Думаю, ждёт мощную роль, чтобы ещё раз взять вершину, как в «Любовь и голуби». Короче, мы люди, очень зависящие от совпадений. Тебя должны вспомнить, пригласить, материал фантастический, режиссёр хочет — и начинается работа. И даже при всех этих составляющих можно получить пшик или средненький результат. А чтобы всё это совпало, и на площадке, и потом в судьбе картины, как это было у «Любовь и голуби» — это редкость. Когда была премьера, не было шума вокруг картины. По прокату она шла где-то десятая, может быть. А потом снизу попёрла народная любовь. Люди стали друг другу говорить, кассеты появились, потом диски, теперь интернет. И её смотрят. До анекдота смотрят. Мне рассказывала жена капитана атомной подлодки из Мурманска: «Мы уходим в плавание, и каждый день заканчиваем “Любовь и голуби”. Каждый день смотрим». Потом они возвращаются, собираются на берегу, накрывают стол, выпивают — и опять «Любовь и голуби». Я говорю: «Да вы что, с ума сошли? Вы же на море её каждый день смотрели». — «Ты ничего не понимаешь». Это чудо для автора. После таких рассказов понимаешь: ты не просто художественное произведение создал, а вошёл куда-то в глубины, в генетический код нации. Люди уже не персонажей видят, а родственников. Они на них ссылаются, цитируют. «Вот когда Митя сказал Кате, как Вася сказал…» — и это уже звучит по-другому. Это чудо.