Как Александр Михайлов появился в советском кино. «Любовь и голуби»

Вообще, я помню появление Саши в нашем кинематографе. Была какая-то первая спортивная картина, где он играл легкоатлета. Если я не ошибаюсь, так оно и было. И сразу стало видно, что появился очень мощный актёр. Но мне было странно потом узнать, что он из Саратова, что они с Олегом Янковским существовали как бы параллельно, в одном ряду, и играли одни и те же роли. Но вот Янковского «ухватили» — и достаточно случайно, Басов увидел его на гастролях, во Львове, кажется. А Саша задержался лет на пять, хотя по возрасту он, может быть, даже старше Олега, или они ровесники. И как только он появился, все сразу сказали: «Как же мы без него жили, без такого артиста?» И сразу он стал ужасно востребованным: как социального героя его активно использовали, но одновременно стали давать и какие-то аристократические роли. Я тогда его отметил, он мне очень понравился как типаж. Но поскольку я снимаю редко, необходимость в нём у меня не возникала. А вот когда появилась «Любовь и голуби», появилась и мысль об Александре Михайлове. Я с ним тогда совсем не был знаком, только по экрану. И возникло ощущение: эту роль может сыграть именно он. Я думаю, это была счастливая догадка, озарение. Потому что к тому Михайлову, которого мы уже знали по экранам, эта роль вроде бы не подходила, казалось бы, совсем. Но картина оказалась какой-то счастливой судьбы. Я вспоминаю: когда мы учились у Михаила Ильича Ромма во ВГИКе, мы задавали ему вопросы о взаимоотношениях с киногруппой, как режиссёр должен себя вести. И вдруг от такого мудрого, серьёзного человека услышали массу подробностей о «приметах», о намёках, которые даются режиссёру во время работы. Мы были изумлены. Он говорил: «Если снимаю и что-то не получается, я понимаю, что в группе есть “чёрный человек”. Я начинаю по одному убирать из группы и смотрю, продолжается ли работа. Пока методом проб и ошибок не нахожу этого человека — убираю, и тогда работа идёт». Но вот в нашей группе чёрного человека не оказалось. У нас сразу всё стало складываться, хотя и парадоксально. Юрский, например, — почему он появился? Сначала были другие подходы к роли, но вдруг идея Юрского возникла, и оказалось, что он свободен, дал время, и начал сниматься. Потом появилась Наташа Тенякова, молодые ребята, и буквально в последний момент собралась команда — и вдруг мы видим: это то, что надо. И Саша появился тоже в последний момент, он был очень занят и никак не мог приехать на пробы. Но всё же случилось. И картина покатилась легко, изящно, без потрясений. Мы снимали и радовались, смеялись, была праздничная атмосфера. Что касается Саши — я не скажу, что мы друзья, ни в коем случае. Мне кажется, у него вообще не так много близких друзей, он достаточно закрытый человек. По крайней мере, его мироощущение и миропонимание сильно отличаются от моих. Для него важны мистические вещи, забота о здоровье, какие-то эзотерические представления. Для меня это всегда было неважно, чуждо. Но для Саши это принципиально. Это не одна черточка характера, это целая система, целая судьба. И если он так организовал свою жизнь и живёт этими верованиями — даёт ему Бог здоровья. Но близкими людьми мы не стали. Когда я его пригласил, я сразу понял: это будет хорошо. Он пришёл, сыграл на пробе — сразу. Есть даже легенда, будто я сам хотел сыграть эту роль. Нет, ни в коем случае. Я прекрасно понимал, что это не моё. Я просто не очень представлял, каким должен быть герой. И вот чудо случилось уже в первый съёмочный день. Я что-то говорил Саше, он поддакивал: «Да-да». И вдруг, когда началась работа, он начал играть персонажа так, что у меня отлегло от сердца. Он абсолютно угадал. Видимо, он знал такого человека в жизни — у него был опыт деревенской жизни в детстве. Он ухватил этого «деревенского дурачка» — в фильме есть эпизод, где он рассказывает про такого, у которого вся рубашка в дырках от голубиных когтей. И Михайлов принёс в роль вот эту наивность, чистоту, странность. Сразу стало ясно: всё, я спокоен до конца. Дальше только лёгкие коррективы. И это было замечательно — я говорил одно, а он на площадке добавлял своё, придумывал. Иногда мои предложения вызывали у него изумление: «Да нет, ну что за ерунда?» Но в итоге это всё работало. Помню, родилась прямо на площадке реприза: «Папа очень хотел мальчика, а родилась девочка. — И как назвали? — Раиса Захаровна». Он с трудом это произнёс, говорил: «Да ну, что за бред!» Но теперь эта реплика живёт в народе. Блистательный текст Володи Гуркина мы ещё обогатили. Особенно сцены с Гурченко — почти всё писалось заново, на коленке, прямо на площадке. Я, зная Гурченко и Сашу, легко придумывал эти сцены её «соблазнения» наивного деревенского мужика, на которого обрушивается поток рассказов про космос и экстрасенсов. И он: «_Я столько узнал! За всю жизнь столько не знал!» — конечно, не мог устоять. Это рождалось прямо в работе, и это было наслаждение. Саша был очень точен в реакциях, в оценках. Она — авторитет, рихтует ему мозги, а он — ребёнок: «Да? Да что Вы! Каждый день за правительство думать?» Это было счастливое время. Мы много смеялись, по-настоящему. Хотя принято считать, что если на съёмках смешно, то зрителям будет не смешно. Но у нас совпало: мы смеялись, и зрители потом смеялись в тех же местах. Я воспринимаю съёмки как войну. К режиссёру постоянно подходят миллионы людей: костюм, грим, свет, текст. Это целый ряд катастроф, которые нужно держать. Иногда происходят «мифологизации» — вот говорят, что на съёмках он чуть не утонул. На самом деле — выскочил из воды, захлебнулся, и у него на время вышибло текст. Это и всё. Конечно, он не был на грани смерти, иначе мы бы не продолжали съёмку. Но был настоящий риск — когда он падал спиной в воду с высокого пирса, в костюме. Мы это ни разу не репетировали, невозможно репетировать. Он падал вслепую, метра с трёх. Вот это смелость. А то, что он захлебнулся — мелкое недоразумение.