Московские повести. «Дом на набережной»

Ну, вообще, это называется такой цикл «Московские повести». Он был певцом Москвы, он её очень любил. Знал даже, если вы помните, одна его вещь заканчивается: «И нескончаемо тянулся город, который я так знал, так любил и так старался понять». Поэтому Москва была очень важна для него. И поэтому его книги  это была энциклопедия быта советского. Ну, «Дом на набережной»  это было, так сказать, и странная история с ним. Поскольку за рулём была я, Юрий Валентинович очень часто просил меня поехать по каким-то местам своего детства, юности. Ну, например, в Серебряный бор. Мы часто ездили. Никогда в Дом на набережной. Никогда. Я поэтому даже не спрашивала, почему. Ну вот, никогда. Потому что, я думаю, там были самые счастливые и самые горькие годы его жизни. «Дом на набережной», я считаю, написан с точки зрения формы необычайно сложно, потому что там несколько, как бы, авторов. Там автор, какой-то рассказчик тоже. То есть там, собственно говоря, эта действительность разглядывается глазами трёх или даже четырёх человек, которые видят её по-разному. Я помню, что когда Юрий Валентинович его писал, он был какой-то невменяемый. Может быть, он даже так погрузился. Это я понимаю, поскольку я очень хорошо помню, что когда я писала свою книгу об Аллилуевой, я тоже так погрузилась, что я, ну, по-женски, стала одеваться в стиле того времени. Например  это было полное безумие  я стала носить чёрно-бурую лису. И я помню, я пришла в госиздат Боровика, «Совершенно секретно», к редактору, нам надо было что-то поговорить, в беретке и с лисой. А у неё сидел какой-то молодой парень, лихой распространитель, тогда это были главные люди, и она мне потом рассказала, что когда я вышла, он сказал: «А что, Трифонова тю-тю?» Так я и была тю-тю. Ну вот и Юрий Валентинович был немножко тю-тю с «Домом на набережной». Я помню, он везде опаздывал, потому что он был, и я это даже не комментировала, я поняла, вот это так теперь надо пережить, притом что он был человеком очень чётким, корректным. А тут вот, где его не ждёшь, он идёт через 15, полчаса. Вот, вот так он его писал, погрузившись очень глубоко. И успех был грандиозный. Да, но «Дом на набережной» изъяли из библиотек сразу. Потом  это у меня, к сожалению, осталось в музее  мне люди присылали, ксерокса же тогда не было, то есть они были, но в ведомстве первого отдела. Туда нельзя было. Вот. Но люди фотографировали. Есть издание, вот фото, страница фото. Есть удивительный экземпляр, переписанный от руки. Мне принесли. Весь «Дом на набережной». Женщина, доктор, по-моему, не медик, а геолог. Переписала его от руки для потомков. В «Доме на набережной» очень много узнаваемых для меня фигур, но я об этом никогда не распространялась, потому что я знала, с кого написан Шулепников. Ну а других он просто называл достаточно откровенно. Там Сала  это был такой профессор-германист, его соученик. Это были реальные фигуры. В «Доме на набережной» ему важно было исследовать механизм предательства, который вообще его очень интересовал. Вот сама материя предательства, его  может быть, потому что его предал друг, я рассказывала о том, что он выступил на комсомольском собрании и рассказал: «А ещё он вообще гнилой внутри. Он любит Ахматову и Бунина». Лучший друг. Тогда нельзя было любить Ахматову и Бунина. И даже финал, скажем, «Обмена», его первой значительной повести, заканчивается тем, что герой, в общем предавший мать, заманивает собаку в троллейбус  или она сама запрыгивает, собака, видимо, потерялась, ждёт хозяина, а потом вместе с ней выпрыгивает, приласкав её, выходит и быстро запрыгивает, и собака остаётся. То есть предательство как, причём самый гнусный тип предательства, беззащитного существа. И вот, конечно, его эта тема очень волновала, и он её блестяще исследовал.