«Мои старики». Герберт Морицевич Раппапорт

Значит, здесь надо начать с 1946-го года. Мы жили на севере, значит, во дворе было много ребятни. А я дружил с бабушкой Борисовой. И оказалось, что на всю жизнь у меня будут мои самые близкие, значит, друзья – это старики, люди старше меня. Исаак Давыдович Гликман – тридцать лет разница. Вот дядя, дядя Юра, значит, ровесник отца. Астафьев Виктор Петрович – близкий очень человек, дорогой мой, дружили. Я чаще бывал в Красноярске, чем в Москве, в последние его годы. Удивительный, конечно, человек. Меня третировал: «Вы, питерские – на асфальте рождённые». Но любил, но любил. И вот так случилось, что в эту обойму моих стариков, которые всю жизнь мне сопутствовали, попал и Герберт Морицевич Раппапорт. А так сложилось, что я был награждён его доверием. И я понимал, при большой разнице в возрасте, я был ровесником примерно его сына. Сын у него в двадцать… в сорок первом году, я – вот, тридцать девятого. И что общение со мной было для него какой-то компенсацией отцовства. Потому, что сын уже жил один, занятия были не близкие Герберту Морицевичу. А мы с ним уже в работе встретились, сошлись на фильме «Два билета на дневной сеанс». Довольно известная картина и очень долго живучая такая. После этой картины было снято ещё две, с теми же героями. Менее успешные, но, тем не менее, закрепившие наши очень добрые отношения. И он тоже был человек замкнутый, он тоже, вот, скажем так, в светской жизни Ленфильма не участвовавший. И по-своему, конечно, одинокий. Он жил в доме рядом с Ленфильмом. Я приходил к нему часто по рабочим делам. У него был кабинет, стоял стол, и спиной к окну – кресло. Кресло, причём низкое, такое кресло. И когда вдруг пускался Герберт Морицевич в какие-то воспоминания, откровения, я сидел и записывал в блокнот. Он этого не видел. Ну, не во зло ему, естественно, не во зло, а просто для того, чтобы сохранить в памяти биографию, судьбу этого удивительного человека. А он – австрийский еврей, что, значит, в его биографии было существенно, потому что ему пришлось бежать из Германии. Сначала во Францию, потом в Англию, потом в Америку. И как-то я его встречаю, говорю: «Герберт Морицевич, я смотрел вчера в Доме кино фильм “Малер”». – «Как?» Я ему стал рассказывать. Это картина, которая произвела на меня впечатление большое. И Малер – один из, скажем так, созвучных моей глухоте музыкальной, тем не менее созвучный композитор, замечательный. А для Герберта Морицевича это был композитор номер один, потому что там ещё и по судьбе были очень пересечения. Вот, он об этой картине с моих слов… я ему пересказывал.