Штурм Белого дома в октябре 1993 года. Предыстория

Мне кажется, что Ельцин и администрация уже после 14 сентября старались сделать максимум опять же с точки зрения компромисса. И это переговоры под эгидой патриарха, которые шли между представителями Ельцина и Съезда, ну, условно говоря, Съезда народных депутатов. Это готовность Ельцина пойти на так называемый нулевой вариант до 14 сентября. То есть все эти варианты тогда, во время этих обсуждений, оставались открытыми. Но я напомню, что к 2 октября, когда этот процесс переговоров был прерван, на них уже была первая кровь. И уже Руцкой и Хасбулатов не управляли процессом к этому моменту. Там уже управляли Макашов, Баркашов и другие. И когда я сейчас разговариваю с людьми, которые были по ту сторону белодомовских баррикад, они с этим соглашаются. И это говорит, кстати, что было бы со страной, если бы та сторона победила. Не Руцкой и Хасбулатов определяли бы происходившее, а реально командовал ситуацией уже Макашов и люди, подобные ему там. Вот это было самое страшное. Поэтому они уже не были заинтересованы в результатах этого переговорного процесса. Они его фактически сорвали. А дальше уже всё было неизбежно. Это всё называют расстрелом Парламента, хотя ни один парламентарий не был расстрелян, а те, кто были арестованы в то время, через несколько месяцев вышли на свободу. Я уже был помощником в этот момент. И меня вызывает Борис Николаевич и спрашивает: «Георгий Александрович, можем ли мы этому помешать?» Ответ мой, Борис Николаевич: «По вашей Конституции амнистия – это исключительное полномочие Государственной Думы. Ельцин». «Значит, будем жить по Конституции». Это факт. Я один в один его цитирую. Было ли это абсолютно неожиданным? Нет, абсолютно неожиданным не было, потому что какие-то такие слухи до нас доносились. Другое дело, столкнувшись с этим напрямую, очень трудно с этим было смириться. Со стороны третьего тысячелетия 1994 год – это конец радикальной фазы революции. Это начало нового постреволюционного периода. И вот амнистия, которая ведь поддерживалась там и, допустим, демократической фракцией, Партией регионов единства и согласия, которую Шахрай возглавлял, и Демократической партией России, которую Травкин возглавлял, а не только коммунистами, – это был симптом вот этого нового периода. И на самом деле я считаю, что Ельцин поступил правильно. Конституция – вот она должна работать. И, в общем-то, никакой трагедии не произошло в результате их выхода. Ну, Лукьянов был депутатом Государственной думы, ну, или Макашов. Что, это привело к большой трагедии? Или Макашов сумел создать партию антисемитов-отморозков? Не удалось. Несмотря на мою ангажированность одной стороне и принадлежность, скорее, одной из сторон этого конфликта, я всё-таки осознаю, что проблема вины в момент революции не решаема. Она неоднозначна. И рассматривать такую ситуацию в категориях обвиняемых и обвинителей – это усугублять проблемы обоих сторон, не только той, которая является обвиняемой, но и обвинителем тоже. Поэтому в каком-то смысле это было полезно, это сняло в том числе и очень сильное напряжение между теми, кто, кстати, оставался в Думе и работал в аппарате Думы. Они находились по разные стороны конфликта. Это позволило дальше, кстати, довольно продуктивно работать и находить какие-то очень важные точки соприкосновения и принимать важнейшие законы. Один Гражданский кодекс чего стоит. Это Конституция номер два. Это революция в правовых отношениях. Это не могло быть в Советском Союзе.