Отношение к алкоголю. Отставка министра обороны Грачёва. Личные качества

Всё закончила природа, на самом деле, потому что уже после того инфаркта 1995 года уже практически не пил. Эпизод – Новый год, 31 декабря. Мы заходим к Борису Николаевичу поздравить его. Ну, чтобы было понятно: кроме букета ничего, никаких подарков не было принято. Просто букет цветов, и всё. Выносят шампанское. Стоит шампанское. И один бокал чуть темнее и чуть длиннее, чтобы Борис Николаевич его мог определить легко. Значит, Борис Николаевич берёт свой бокал и говорит так грустно: «Ну, вот, вы будете пить шампанское, а я – заменитель». И, в общем, это было всё. Я думаю, что он пил не больше, чем другие. Другое дело, что он под более пристальным вниманием. Он мог, как строитель и сибиряк, выпить довольно много. И были эпизоды, когда он этим снимал с пробега своих политических, так сказать, ну, людей, с которыми он должен был о чём-то договариваться. Но я видел в руках у него рюмку водки только один раз. За правительственной трибуной Лужников. И то он её поднял, посмотрел, поставил и уехал. Но да, бывали случаи, когда его состояние принимали за состояние опьянения. Я могу привести пример. По-моему, восьмой съезд, когда он выступил, уехал. Поехал в баню снять стресс. Увидел, что происходит на съезде, там у него трансляция шла. И не причесавшись, прямо фактически из парилки приехал обратно и вышел на трибуну. Потом ему сказали: «Борис Николаевич, у Вас это самое…» И он вышел в фойе съезда из своих задних апартаментов и подошёл к журналистам, чтобы они могли убедиться, что там нет ни капли алкоголя. Просто ему намекнули помощники, что вы, Борис Николаевич, так импровизированно приехали, и вид неприличный: нет аккуратной причёски красивой, и так далее. Ну, он тут же к журналистам, чтобы все увидели, подышали там, поняли, что никакого алкоголя там нету. И такие ситуации бывали. Он интроверт. Это человек, который всё сжигает внутри. А сжигать ему приходилось внутри за всю страну. Это тоже надо понять. Он не разряжался. И вообще открывался он по-настоящему чрезвычайно редко. Мне как-то выпала участь не очень приятная, когда нужно было от имени помощников говорить на какие-то неприятные темы, и посылали меня. Ну, например, отставка Грачёва. У нас с ним было два разговора на эту тему – о необходимости отставки. И я помню финал последнего разговора. Он так смотрит на меня молча. Потом я смотрю – у него глаза влажнеют. И он говорит так: «Но ведь я же его люблю». Ну, он действительно любил. Такие сыновьи чувства. Он вообще очень тяжело отправлял людей в отставку, не умел с ними расставаться. И для него это было тяжело. Вот пример такого вдруг, когда он приоткрывается. А так, конечно, он классический интроверт. Он может изображать веселье и может даже немного веселиться, но одновременно он может не спать ночь, ходить перед каким-нибудь заседанием правительства на котором он должен выступить. Там ничего революционного, критического, но он может не спать, ходить, думать, нервничать. И всё это скрывается. Всё это срывается. Всё это горит внутри. Он, конечно, был здоровый мужик. Он, конечно, мыслил себя как сильного мужчину, который не нуждается в том, чтобы кто-то ему помогал, выслушивал его стенания, утирал слёзы и так далее. Ну как это? Это не по-нашему, не по-сибирски. А на самом деле, конечно, он переживал. Разрядка… ну, я думаю, это спорт, в том числе теннис в более поздние годы. Я не думаю, что выпивка для него была той разрядкой, как мы её понимаем, когда мы с помощью рюмки открываем клапаны, можем друг другу поплакаться или порадоваться и так далее. Это всё равно для него внутреннее, эта рюмка. Вот как-то приглушить то, что горело внутри. На время приглушить, на время забыть, не больше. А не то, чтобы с помощью рюмки установить контакт с кем-то, кто может ему психологически помочь. Нет, в помощи я не нуждаюсь. Это Ельцин. Нет, мне не нужна помощь. Внутри – да, вот этот механизм приглушить – это, я думаю, работало. Но не для контакта. Баня – это чисто сибирская традиция политическая. Она оттуда пришла в Москву. В принципе, это очень распространённая практика как таковая. Баня – как место клановых сходок в самом широком смысле. Не обязательно в отрицательном понимании клана, где можно, а – разрядиться, б – поговорить по душам. Но для него баня была баней на самом деле. Охота охотой. Охота охотой. Вот никакой из этих традиционных сюжетов не превращал Ельцина в открытого человека. Прийти в баню, потому что он привык с кем-то париться в бане – с тренером, с охранником и так далее и принести указ, это возможно. Но это отнюдь не означает, вернее, совершенно не означает, что там подписывались важнейшие указы. Скорее наоборот. В бане он с наименее важными людьми, которые привозят наименее важные указы.