Последняя премьера Дмитрия Шостаковича

Если я скажу, что Шостакович захотел встретиться с журналистом, и этим журналистом оказался я, то вы можете мне не поверить, но так было. Значит, он приехал, это было, наверное, меньше чем за год до его кончины, в Петербург. Нет, это был Ленинград. Он очень любил устраивать премьеры своих сочинений в Малом зале Филармонии. У него там было своё место, по-моему, в седьмом ряду. Там, значит, в день рождения Шостаковича всегда лежат цветы. А в тот раз он привёз свою сюиту, вокальный цикл на стихи Микеланджело Буонарроти. Он был тогда очень влюблён в свою молодую жену Ирину Антоновну и посвятил этот цикл ей. Ему очень хотелось, чтобы это посвящение и это событие обязательно отразились в печати. Сейчас, наверное, удивятся, что можно было бы организовать пресс-конференцию, и Филармония могла бы на этом построить какой-то информационный бизнес. Но он спросил у художественного руководителя Малого зала Филармонии: «А вы не могли бы посоветовать какого-то журналиста, с которым можно было бы побеседовать?» И Ирина Семёнова, которая тогда была художественным руководителем Малого зала, позвонила мне и говорит: «Олег, а вы не хотели бы взять интервью у Шостаковича?» Если бы это было 1 апреля, я бы подумал, что это розыгрыш, но Ирина Николаевна была очень строгим человеком, который не шутит. Я помчался, и вот было такое интервью. Шостакович был очень болен. Я вспоминаю, что он же не дожил до 70 лет. Когда я появился, ему сказали, что пришёл корреспондент. Он встал, и мы оказались лицом к лицу между рядами. Он подал мне правую руку и сказал: «Мы сейчас пойдём и в кабинете побеседуем». Семёнова ему говорит: «Дмитрий Дмитриевич, там 12 ступенек». Он ответил: «Ой, тогда нет». Мы сели где-то в 15-м или 16-м ряду и поговорили. Тогда, к сожалению, у меня не было диктофона, и всё пришлось записывать вручную. У Дмитрия Дмитриевича был абсолютно естественный стиль поведения. Он говорил очень доброжелательно, взволнованно. Просил: «Вот я об этом говорил, но проверьте, пожалуйста, наведите справку, не ошибся ли я». Он очень волновался перед этой премьерой. Помимо того, что он плохо себя чувствовал, ему надо было потом выходить на аплодисменты, и он не знал, как всё это выдержит. Он также переживал, что в программке будут переводы стихов Микеланджело и, возможно, они будут шелестеть в руках слушателей, отвлекая их от музыки. Нестеренко, первый исполнитель этого цикла, и его друзья из квартета Танеева пришли на репетицию, где я тоже был. Они говорили: «Дмитрий Дмитриевич, да всё нормально будет, не волнуйтесь». Потом они сказали: «Ну, вечером, не знаю, может, нам надо короче сделать программу, чтобы попасть на премьеру». Но Дмитрий Дмитриевич ответил: «Нет-нет-нет, ребята, не надо. Пусть концерт идёт, как идёт. Ничего не сокращайте». Он был очень щепетильным человеком. И оставил у меня трогательное, нежное воспоминание. Эта сила, эта мощь творческая держала его на этом свете, несмотря на физическую немощь и понимание того, что уход близок. Это даже в самом цикле, в выборе стихов для него, было очень очевидно. Там были стихи и о любви, и о смерти, и об уходе, и о вечности. Это была очень памятная премьера. Последняя в его жизни. Настоящее музыкальное событие.