Фотографии Аркадия Райкина: долгий путь к идеалу

Дело в том, что это очень удивительная вещь. Оказывается, первую фотографию я сделал, когда Аркадию Исааковичу... нет, наверное, 40 лет всё-таки было. То есть, для меня точка отсчёта – это когда Аркадий Исаакович менял буквально за доли секунды то ли маску, то ли костюм – всё. Это даже в какой-то хронике есть. Сидя в зале, нельзя было... ну, это нереально, невозможно переодеться. Но когда потом нам хронику показали – там пять человек, простите, как в миниатюре Кассиля: один человек отвечает за пуговицы, другой – за штаны, третий – за пиджак. То же самое – пять человек, которые на Аркадия Исааковича надевали новый парик, кепку, шапку и т. д., продевали руки в рукава и быстро, значит... В общем, это действительно было то время. Это первая работа – когда он ещё менял эти маски. А потом мы много снимали. Я практически не снимал спектакли, я снимал... ну, я, во-первых, снял портрет. Кстати, портрет Аркадия Исааковича – и это само по себе было даже круче, чем с Лихачёвым. Потому что Аркадий Исаакович уже, во-первых, приехал в Москву. А у меня была такая задумка – я хотел снять Аркадия Исааковича в каком-нибудь петербуржском образе, чтобы он был покоен, чтобы он был в каком-нибудь вольтеровском кресле, на фоне золотых обрезов библиотеки Брокгауза и Ефрона. Ну, то есть, в общем, настоящий петербургский интеллигент, которым Аркадий Исаакович, если честно, конечно, не был. Но я придумал вот такую картину, такую мизансцену и такую роль. Квартира на Каменноостровском у Аркадия Исааковича была чудовищная. Вся в болгарских и молдавских блюдах – ну, кто что, видимо, дарил ему на гастролях. Выбрасывать вроде жалко, а куда это всё? Ну, тётя Ром, значит, украшала этим сцены. То есть, под петербургскую квартиру это точно не подходило, хотя дом был хороший. Потом Аркадий Исаакович переехал в Москву. Ну, там было ещё хуже. В общем, я так понял, что, видимо, не получится у меня эта фотография. Но на последних гастролях у Аркадия Исааковича, я уже не помню, как сейчас это... по-моему, эта пьеса была, побоюсь сказать, то ли Альтова, то ли Мишина – ну, неважно. В общем, был кусочек декораций, похожий на то, на что я претендовал, ища для него квартиру в жизни. И я решил, что если чуть-чуть перестроить декорации, повесить там, допустим, подобие каких-то картин... Самое главное – было там это кресло, о котором я мечтал, покойное, вольтеровское. Всё – лампа стояла, лучше даже, чем у меня. И я единственное – только на Аркадия Исааковича уже... он был уже тишайший, он ходил еле-еле-еле, тихо, экономя силы, только выбегал на сцену, потом – вшшш… просто... и опять сдувался. Но я понимал, что должен это сделать, просто вот должен. Потому что должна быть у Аркадия Исааковича – или, скажем, просто должен быть портрет, достойный его. И я, так как выясняется, что мы, оказывается, знакомы с очень давних лет, пошёл к нему сам. Мало того, на тот момент за мной уже стояла и семья Льва Абрамовича Кассиля, то есть я уже как-то так почти родственник был для него. И сказал: «Аркадий Исаакович, 15 минут до начала спектакля». А я знаю, что ни актёры, ни музыканты не выносят сниматься перед спектаклем – во-первых, потому что это расстраивает, отвлекает, сбивает концентрацию. А после концерта они мне уже не нужны – потому что они мокрые, выжатые, всё. И у меня было несколько таких просто исторических случаев. И Аркадий Исаакович говорит: «Хорошо, Валерочка, ладно». Я говорю: «Ну, Аркадий Исаакович, дело в том, что даже тот костюм, который мне нужен, он во втором отделении, а в первом – обыкновенный пиджак и галстук-селёдка. Вы поняли, да?» – «Да, Валерочка, я всё понял. Хорошо, хорошо, дорогой, всё». И т-т-т. Я приезжаю на следующий день, уже не помню, выстраиваю мизансцену, сгребаю мебель в один конец, вешаю картины, в общем, привожу это всё в нужное мне состояние, и выходит Аркадий Исаакович – тихо-тихо. «Аркадий Исаакович, мы же с вами договаривались, что костюм из второго отделения» – «Да?» – И начинается: «Да, Валерочка, разве, да? Да?» Ну, я уже так понял, что всё – этот номер не пройдёт. Я беру его за локоток – благо, мы стоим в многолетнем с ним отношении. А это происходит у нас в этом чудовищном Горького, где теперь Областной чего-то театр. А там же ещё страшно – помимо того, что огромные расстояния, полтора километра надо идти до гримёрной и полтора обратно, так там ещё гримёрка находится не в плане сцены, а на втором этаже. То есть, надо, представляете, Аркадию Исааковичу, который... На меня сыпятся слова – причём там у него была ещё особенная, его замечательная гримёрша, по-моему, нет, костюмерша, многовековая буквально, такая здоровая, как Пётр Первый, которая обещала мне, что она всё мне повыдёргивает, что она меня убьёт, всё. А так как я с Аркадием Исааковичем, и тут же... убивать-то как-то можно, и поранить Аркадия Исааковича... В общем, мы идём под эти несмолкающие ругань, и проклятия, и обязательства, мы идём на второй этаж. Там Аркадий Исаакович тихонько всё переодевается. А у меня только 15 минут – то, что он мне обещал. Мы так же идём обратно. Но тут я, правда, костюм всё-таки взял с собой, чтобы хотя бы не возвращаться. Мало того – сейчас мы тоже, если хотим, посмотрим эту фотографию, где сидит совершенно сконцентрированный, спокойный, несуетный Аркадий Исаакович. А на это состояние нужно вывести его. Представьте себе, я-то весь мокрый просто, как мышь. Мало того, есть свидетельства тому, что он там в моей бабочке. Кстати, и бабочка сбита на бок, но я себе представил: если я сейчас пойду ещё поправлять бабочку – точно Люся или Люда, я уже не помню, – она меня... Благо Райкин уже в недосягаемости, она меня убьёт, и не поранит Аркадия Исааковича. И я не стал поправлять это. Потом мне Стёпа просто фотошопом всё это поставил на место. В общем, я снимаю Аркадия Исааковича. А Аркадий Исаакович, надо отдать ему должное, он начинал, как в Кремле – был правительственный концерт, он всегда начинал тик в тик, никаких вот этих пяти–семи минут, когда публика начинает: «Когда же нач…» – Аркадий Исаакович до этого не допускал. А тут уже – три минуты, спектакль не начинается, четыре, пять, семь. Мало того – я уже думаю… Тут Костя, а он как раз участвовал в этом спектакле, потому что это был уже «Сатирикон», он говорит: «Слушай, сними меня с отцом-то, у меня ж никаких фото…» А мне надо это, естественно, тоже как-то построить, потому что это не просто так – там встань в кадр и всё. В общем, я снимаю Костю Райкина с отцом. Действительно, фотография – на память и на память. Уже, по-моему, одиннадцать или двенадцать минут, то есть я просто сгребаю, мокрый весь, проклятия всё не прекращаются, выскакиваю, благо это уже мы на сцене, просто выскакиваю за кулисы, сгребая аппаратуру. И потом, правда, выходит фотография, которая теперь висит и в театре у Кости, и здесь у нас – всё, замечательно. Действительно, фотография достойная. Мало того, мне ещё говорят – хотя это против иудаизма и вообще, я это даже на православном кладбище... – мне говорят, что на кладбище тоже этот портрет. Тут я не поехал, не знаю. Но, тем не менее, вот такая история.