Музей, картины и ответственность за то, что ты делаешь

Я давно осознала: музей – замечательное место работы. Но я работаю здесь не потому, что я очень люблю музейную работу, а потому, что здесь находятся эти картины. И без этих картин я бы не стала профессионалом, и без этих картин всё для меня не имеет смысла. Но при этом я помню, что эти картины находятся не только в этом музее. Они находятся в других музеях России. Они находятся в Эрмитаже, и далеко не все, кстати, изучены и опубликованы в Эрмитаже, далеко не все. Но огромное их количество находится в региональных музеях, огромное количество. И я всегда считала, что это тоже то поле, которое должно быть полем моего интереса. Просто даже потому, что это мой долг. Потому что пока эти картины не определены, не изучены, не опубликованы – их нет в истории искусства. Это то, что я всё время пытаюсь доказать сотрудникам этих музеев. Они меня спрашивают: «А как это? Ведь они же висят на стенах, к нам приходят люди, они их смотрят». Я говорю: «От этого они всё равно не живут. Кроме того, что эти картины находятся в вашем городе и висят на стенах, и приходят люди вашего города или туристы, никто больше об этом не знает». Если кто-то пишет в другой стране монографию об этом художнике или об этой школе – он ваши картины не знает. Она не попадает в историю искусства, следовательно, её нет. Если завтра она погибнет, никто не будет знать, что погибла такая-то картина. А возможно, эта картина происходит из очень знаменитого европейского собрания, и кто-то её разыскивает, потому что занимается этим собранием. Но он не знает, что она у вас. Понимаете, вот это всё… То есть, мы живём в некоем едином пространстве – вот это надо понимать. И надо, как мне кажется, чувствовать ответственность за то, чем мы занимаемся. Потому что это гораздо важнее нас. То есть, эти живут вечно, ну, я желаю, чтобы они жили вечно, во всяком случае, там пятьсот, шестьсот, семьсот, триста, четыреста лет, да. И нас всех переживут, да. Ну, дай бог, чтобы они попали в хорошие руки дальше, да. Вот в чём суть дела. Поэтому эта задача особая и очень важная. Именно поэтому я делала фильмы – вот эти восемь фильмов, посвящённые коллекциям западноевропейской живописи региональных музеев. Сделаны исключительно из этих соображений, у меня других не было. У меня нет тяги к работе с телевидением никакой. Хотя я делала и другие фильмы, но здесь у меня совершенно определённая мотивация. И действительно, именно это оказалось таким действенным, очень способом обращения, что ли, ко всем. И поэтому сейчас мы гораздо теснее общаемся, ко мне приезжают тут на стажировку и так далее. И у нас разные планы, и я надеюсь, что всё это выльется в какое-то такое сотрудничество, которое будет планомерным и даст свои результаты. Это очень важно. Работа есть, материала очень много, и в этой связи я хотела бы привести ещё одни слова Виктора Никитича Лазарева, которые сегодня выглядят, конечно, очень смешно. Они и тогда, правда, выглядели смешно. Ну, смешно – в смысле мило. Он мне как-то сказал, мы сидели, здесь у меня был запасник, как я говорила. Мы сидели около входа в этот зал, на белом, белом полу, на банкетке и разговаривали. И, наверное, мне так хотелось всегда поделиться с Виктором Никитичем – я что-то нашла, и что-то я увидела, какую-то картину, и мне кажется… Но ему все эти мелочи совершенно не интересовали. Он всегда так смотрел, снисходительно. И как-то он мне сказал: «Вика, я в своё время всё, что есть в этой стране, уже определил». Я уже тогда, определив десятки и десятки картин, понимала, что Виктор Никитич тут что-то не то говорит, да. Ну, сейчас это выглядит… Я могу сказать, что я сотни и сотни определила, и могу сказать, что следующему поколению ещё останется. И я этого не скрываю. Конечно, я благодарна музею. В общем, то, что я умею и могу делать, и то, что я занимаюсь таким искусствознанием, которое всё-таки базируется на самом искусстве, а не где-то витает в других сферах, – это, в общем, конечно, заслуга музея, того опыта, который даёт музей. Хотя, я должна признаться, что меня очень интересует именно общая проблематика. Поэтому, на самом деле, я в своей жизни старалась всегда всё это как бы соединить. Но музею необходимы, скажем, такие чисто музейные жанры, как каталоги. Это самый трудный жанр. Это пусть, кто будет смотреть мой фильм, не удивляется – я это говорю с полной ответственностью. Искусствоведы, попробуйте и напишите нормальный каталог с большими комментариями, комментарии к каждой картине. Каталог и комментарии к картине – это то, что соединяет картину с общей историей искусства. Так должно быть. Конечно, если каталог состоит из нескольких строчек – автор, название, дата и так далее, – это не каталог. Такой каталог не является образцом сложности. А вот настоящий каталог – это самый сложный жанр. Причём в каталоге всегда видно – вы берёте в руки каталог, написанный одним человеком, и сразу видно, что он из себя представляет. Никакая монография, никакая книга так ясно вам не скажет об авторе, потому что в книге вы говорите то, что хотите. Вы вольны, имеете право выбирать, о чём писать, о чём не писать, и так далее. Каталог ставит вас в очень жёсткие рамки: те картины, которые есть, – и всё. Есть простые и сложные, есть архисложные и так далее. И вы должны со всем этим сориентироваться. И всё видно – это вы знаете, этого вы не знаете, а тут проколы, да. Надо дать огромное количество материала. Это очень сложный жанр. Поэтому на это потрачены огромные силы. Но поэтому я, может, и не могла заниматься какими-то общими вещами в той мере, в какой хотела. Но могу сказать, что я об этом не жалею, и что-то мне всё-таки удалось. Повторяю, музею я обязана не только самой работе в музее, но и тем возможностям, которые музей мне предоставил. А это было с самого начала моей работы здесь. Могу сказать, ничего более интересного для меня до сих пор нет. Это всё время открытия. Вы же понимаете, всё как в жизни: когда вы – раз! – и вдруг Караваджо открываете. Это просто случилось в прошлом году. Я только про него написала статью. Сейчас поеду в Италию встречаться с коллегами, которые занимаются тем же. В Риме – выставка Караваджо. Это, понимаете, жизнь, причём жизнь полная страстей, могу вам сказать. Она не жизнь кабинетного учёного.