Поколение шестидесятников

Сейчас, наконец, мы столкнулись с тем… Мы — я имею в виду моё поколение, так называемых шестидесятников — с тем, что мы и сами проделывали над предыдущим поколением. То есть — с судом над нами. С расправой, если хотите. У меня это вызывает горькую усмешку, потому что всё повторяется. Суд над нами нужен. Я думаю, самый главный суд уже произошёл и происходит. Мы сами себя судим. Но перед несправедливостью суда нельзя промолчать. Когда те люди, которые сейчас — нетерпеливцы, какими и мы были в своё время, — опомнятся, повзрослеют, когда их будут судить, они вспомнят мои слова. Я не думаю, что было ещё в истории человечества более изуродованное поколение, чем наше. Вспоминая себя в пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет, я вижу совершенно другого человека. Это был абсолютно другой человек, другой социальной расы, другой крови. Жуткий человек. Запрограммированный. Я вот люблю этот пример. Очень люблю роман Киплинга «Маугли». Гениальный совершенно роман. И образы — и Маугли, и Серый Волк, и Багира, и Шерхан, и Каа, мудрый... Там есть одна маленькая ошибочка, медицинская: человечек, оказавшийся в стае волков, никогда не станет человеком. Вот это мы. Потому что мы изначально были запрограммированы в этой стае волков, попавшие в неё. Причём вовсе не в такую благородную, как у Киплинга. В сущности, мы попали в стаю шакалов. Как же его звали, шакала у Киплинга?.. Ну, в общем, в стаю шакалов мы попали, а не волков. Волки — они всё-таки благородные животные. И то, что некоторым из нас удалось очеловечиться — это почти немыслимо, почти невозможно. Я радуюсь за новые поколения. Вспоминаю слова покойного Натана Эйдельмана, моего друга, историка, писателя. Он замечательно сказал, перефразируя Ключевского: «Первое поколение непоротых дворян родило Пушкина». А мы были пороты с самого начала. С самого начала ты программировался на абсолютное безмыслие, абсолютное поддакивание, абсолютное «ура», абсолютный восторг. Вот главная мелодия моего детства. Я в тридцатом году родился. Ну конечно, мама. Счастье жизни — грибы, землянику собирали с ней. Нормальное счастье жизни. И, — я тогда ведь этого не понимал, — жуткий какой-то страх, охвативший всех. Этого взяли, об этом не говори. В тридцать шестом году, я очень хорошо помню, выборы — первые выборы. Морс давали на выборах. Я в Перми жил… А через несколько дней все, кого выбирали, оказались врагами народа. Всё это — шушу, шушу… Я в Перми жил, и всё это было особенно наяву. И вот это сочетание нормальной радости жизни с чудовищным страхом — страхом, который даже не имел права быть высказан. Этот страх был подавленным. Эти две мелодии — радость и страх — как-то с детства засели. И когда вдруг… Представьте себе трагедию моего поколения. В тридцать седьмом — мне семь лет. Что я могу понять? В сорок первом — одиннадцать. А в пятьдесят шестом — ХХ съезд, Хрущёв. Правда, полуправда, кусочек правды… Какая полуправда? Одна тысячная правда о коммунизме. А тебе уже двадцать шесть. Понимаете? Даже в сочетании этих дат — трагедия этого поколения. А ты уже женат, у тебя дети, ты уже повязан… Я думаю, более уникального поколения, чем это, не было. Хотя бы потому, что были нарушены даже законы физиологии. Вот скажем, когда я поступал в университет, для меня люди, воевавшие, были с другой планеты, другого поколения. А потом всё прошло — и время нас спрессовало. То, что называется «шестидесятники», — это странное поколение. Это моя личная точка зрения, но мне кажется, она соответствует действительности. Потому что даже само понятие «поколения» было изуродовано — физиологически, социально. Шестидесятники — это реально люди, родившиеся сразу после Октября и до войны. Это — от Александра Исаевича Солженицына, родившегося в восемнадцатом, и до Володи Высоцкого, родившегося перед войной, в тридцать восьмом. Вот уже Буковский — это другое поколение. Совершенно другое поколение. Нас время спрессовало. Раньше Солженицын, я не знаю, Булат Окуджава, Юра Давыдов, Наум Коржавин — они были для меня людьми как бы с другого уровня. Ну как для семиклассника, десятиклассника, даже студента. А потом, когда всё завязалось на сталинизме, на коммунизме, — время вдруг стёрлось. Наверное, никогда в истории человечества не было столь безмогильного поколения. Их убивали без могил. Могил не оставалось. Такого, пожалуй, никогда ещё не было. И самое страшное состояло в том, что всё это происходило с восторгом.