На съёмках фильма Анатолия Эфроса

Я снялся у Анатолия Васильевича – чем не то чтобы горжусь, но дорожу. Анатолий Васильевич был перфекционист, как и многие другие. Анатолий тоже был перфекционист, и он хотел, чтобы у него всё было по-настоящему – чтобы у него был настоящий фотограф, а не те фотографы, которые… Например, у меня это вызывает… не могу сказать, развитие желчи, но, в общем, мне стыдно за режиссёра, когда у него на площадке бегают люди из массовки, но с фотоаппаратами, которые даже на фотоаппарат нажимают не там, где у него спуск. Потому что потом озвучим – и всё дело. А Анатолий Васильевич – нет. Он хотел, чтобы у него был настоящий фотограф. Мало того, мы с ним к тому моменту были очень хорошо знакомы, и я даже… это было действительно удивительно – я даже оформил его один спектакль в Театре на Малой Бронной. Вплоть до того, что Анатолий Васильевич на время съёмок в этом фильме оформил меня настоящим корреспондентом в «Литературную газету». И там, где я предъявляю пропуск Иннокентию Михайловичу, я предъявляю настоящий – да, можно успеть прочесть: «Литературная газета». Вот так я снялся у Анатолия Васильевича. Он был замечательный человек – интеллигентный, тихий. У нас не было никаких ни криков, ни истерик, ничего. Это было потрясающее, совершенно неповторимое время, потому что мы, во-первых, снимали и жили на реке Оке. Потрясающе. Простая вещь – там Никита всегда базируется. И все, в общем… ну, не все, допустим, а «Один день из жизни Обломова», «Механическое пианино» – это всё снималось там. И самое потрясающее, что там как раз в это время Никита снимал «Механическое пианино». Но они снимали на высоком берегу Оки, а мы – на заливном, так низко. Но мы жили в одной гостинице… И это было потрясающе, потому что, допустим, днём они снимают, скажем так, вверху, мы – внизу, а вечером мы все приезжаем в гостиницу, там жарятся шашлыки. Естественно, Никита устраивает футбол. В общем, жизнь была потрясающая. А если учесть, что, допустим, на нашем нижнем берегу – это Иннокентий Михайлович Смоктуновский, это Добржанская, это… ну, хорошо… это Олег Даль, это Верочка Глаголева, молодая. А у Никиты – это Саша Калягин, это Юра Богатырёв, это, в общем, Леночка Соловей. Да это было потрясающе совершенно. И было такое замечательное, совершенно неповторимое время. И количество гениев на полквадратных метра или километров было совершенно непреодолимое. Вот такая была замечательная жизнь. Было, конечно, совершенно вечное лето, вечное цветение. Ну, про любовь я уже не говорю.