Мой побег от Андрея Тарковского

Дело в том, что я ещё могу, не скажу похвастаться, но, по крайней мере, заявить это точно: я ушёл, как Колобок. Я ушёл от Никиты Михалкова, я ушёл от Андрона Кончаловского, я ушёл от Сергея Павловича Урусевского – то есть, правда, к нему и не приходил. И я страшно… Я ушёл, действительно, от Тарковского. Это было совсем чудовищно. Мало того, когда фильм закончился, отсняли – это был действительно «Солярис» – я понял, что я прав, то есть что я не зря ушёл от Тарковского. Хотя как… подойти к Андрею, у которого было столько проблем до начала этих съёмок, и сказать: «Андрей, ты снимаешь не то», или там, на мой взгляд… Понимаешь, допустим, вплоть до того, что… Сейчас мы отмечали юбилей – 75 лет Наташе Бондарчук. Я старался как мог её снять, но у меня не получилось. В моём представлении главную роль должна была исполнять Ирочка Купченко. Мало того, там было много всяких несоответствий. А я… не знаю… я… действительно, так сложилось по жизни, что я всегда вижу неточность или неправильность. И точно знаю, что если у режиссёра что-то не складывается – если картина или спектакль не случается – значит, там так решили. И, на мой взгляд, нормальный режиссёр должен задуматься, где он ошибся, в чём он не прав. Ну, с моей точки зрения, значит, Андрей был совсем-совсем не прав. Могу даже привести абсолютную аргументацию, но это ни к чему теперь – только ранит сердце. И самое страшное, что я где-то месяца три или четыре у Андрея действительно промучился, потому что я старался что-то сделать. И потом, в общем, просто, как это сейчас, смылся, слинял с картины, естественно, не объясняясь с Андреем – просто перестал приходить на съёмочную площадку. А если учесть, что Андрей специально сам меня пригласил работать на картину, создал мне условия, меня впервые, ну, значит, на «Мосфильм» прописали, причём, скажем так, довольно сомнительным образом, потому что меня пришлось, ай, нет – «женить» на прописке. Потому что, как вы понимаете, тогда на «Мосфильм» или на «Ленфильм» без городской прописки просто не принимали. В общем, всё мы преодолели, всё сделали, и где-то месяца через три-четыре я с картины сбежал. После чего Андрей просто вообще перестал меня замечать. И долгие-долгие годы, скажем, он даже просто проходил, не видя меня. И только после того, как он увидел, скажем, ну, в какой-то степени лирическое отношение ко мне Антониони, он хотя бы стал со мной здороваться и говорить: «До свидания». И, слава Богу, уехал в эмиграцию. И всё-таки – без этого чудовищного камня на душе… Я пожалел. Мало того, когда следующая картина оказалась «Зеркало», я бы с удовольствием снимал. И мало того, от «Зеркала» не осталось практически, ну, почти не осталось фотографий, хотя это, я считаю, великая его картина. Как знать, как бы знать, как бы знать. Конечно, может быть, и перетерпел бы, но ничего всё равно толкового из этого не было. Значит, просто полгода из моей жизни было бы вычеркнуто – то, чтобы я, скажем, каким-то образом помог Андрею. Тем более помочь я ему не мог, потому что то, что, скажем… Ну, я потом много-много лет спустя увидел «Солярис» целиком и полностью – на мой взгляд, это, конечно, не победа. Но у Андрея тогда такие сложились обстоятельства, потому что он после «Андрея Рублёва» много лет не снимал. А Ежи Лец, автор, сказал, что он разрешит экранизацию только если снимать будет Тарковский. То есть всё вот так сошлось. И ему бежать было, что называется, некуда. И он стал это снимать. Но, к сожалению, мы с ним из-за этого расстались. А, конечно, «Зеркало» ушло мимо меня. Ну вот. Моя жена говорила: «Мог бы ты наступить на свою гордыню или на что-то там, переждать». Но это… кто бы знал, кто бы знал.